Жили у бабуси...

Жара была аномальная. В знойный полдень отметка на выживших термометрах перевалила за +37. На привокзальной площади не было никого: даже голуби, и те ютились в узеньких тенях от домов, спасаясь от гнева светила. Гробовую тишину нарушало разве что бурчание вентиляционной шахты метро. Но стоило только зайти в здание вокзала, и стало ощутимо живее. Кажется, здесь были все те, кого не было на улице, те, кто стремился убежать из выжженного Питера куда-нибудь поближе к живительной прохладе Ладоги или Онеги. В очереди на пункт досмотра багажа было не протолкнуться. Человеческий поток лился бурно и непрерывно. Жизнь кипела здесь словно назло мёртвой пустоши снаружи. Было душно и пыльно, но всё лучше, чем температура под 40 и палящее солнце в городе туманов и дождей. Очереди в автоматы по продаже билетов и кассы были примерно одинаковы, и каждая из них — катастрофически длинна. И что же видит мой пассажир, вытерпевший ради купания уже столько мук? Он ехал с полчаса в мокром и прокуренном такси с болтливым водителем, шёл под ультрафиолетовым обстрелом через площадь, толкался в очереди, терпеливо ждал багаж... Что же он видит? Не то что яблоко, черешня вряд ли найдёт, где упасть, и только лишь у одного человека есть крохи личного пространства, недоступные другим. В очереди в кассу, аккурат между двух бабушек-божьих одуванчиков стоял он. Непонятно, как он вообще не плавился в такую жару в берцах, чёрной футболке и накинутой на плечо косухе. Но это не главное. Красовавшийся у него на голове ярко-красный ирокез: вот, пожалуй, фактор, отпугнувший чуствительных пенсионерок, заставивший их отойти от воплощения фразы "вот молодёжь пошла..." Наконец, таинственному молодому человеку удалось пробиться в кассу, и он, на удивление, самым благожелательным тоном, какой можно представить, мягким и тихим голосом проговорил : "Добрый день. Один на "Ласточку" до Волховстроя, будьте добры."