и ты слушаешь

закрывая глаза, полозами извивается утробная мгла тех лесов, что шумят меж рёбер твоего сердца-луны, «кровь так сладка на вкусы, как тягучая дурная смола», что испило с уст, оставив лишь шум пустоты: как идти полушагом по кромке болотной тиши, по следам змееокого вепря, по дремучим корням, уходя в глубину, слышала лишь «поспеши…» голоса окружают тебя, плутая в своих тенях, чей-то шёпот станет шёпот спящих под холодной землей, что цепляли подолы платьев, оставляя узлы в волосах, «поспеши, пока гонимся за тобой» и юная боль свертывается в девственный страх, дыхание режет легкие словно тупым ножом, сбивая ноги, падая, в груди роятся шипящие змеи, приходя на поклон в предлесье все шло своим чередом, но вступив в уямь, самый страшный кошмар будто поднял с постели, и теперь ты бежишь, как загнанный рвущийся зверь, по бледным ланитам стекают рассечением грозы, знать бы ещё, что за отравленный хмель гонит тебя и кровь, что ищут погибшие звёзды? что за голос, что однажды пришёл к твоему окну в глухую ночь, когда месяц-серп висел клеймом над твоей головой, и пыталась ответить ему: убирайся отсюда прочь! но ответ лишь сорвался одинокой, но жгучей слезой… и теперь ты спешишь, до рассвета, не помня своих молитв, в самую тьму тех лесов, что были прокляты на грехах, не веря себе - неужели сон оказался правдив? оказался, когда ты встретила смерть в его же глазах, что оказались уремой, она затягивала, хватая пальцами, на самое дно, окольцовывая тело в саваны тяжелого видения, где оно убаюкивало, говоря «нам суждено стать друг для друга погибелью и рождением, ты же помнишь, в детстве, как рассказывала луна, что придёт ее час и отдаст самые тёмные звёзды, кто однажды услышит ночью свои же имена, тот станет наследником, отдав свои первые слёзы…» и ты слушаешь, как шумит внутри тебя мглистый и дикий лес, как вплетаясь корнями в сердце, переламывая ребра и небо смотрит прямо внутрь, где когда-то был выбит крест, что испепелился с пришедшим рассветом, когда оно опуская тебя в стылую и мокрую землю, между востоками, целуя в уста, шептало: спи моя обращённая дочь. закрывая веки позолоченной дышащей жаром смертью: спи, пока не наступит ночь…