Дороги к тебе

– Подсудимый, вы признаёте свою вину? – Да. В зале наступает тишина: Саске чувствует устремлённые в его спину взгляды, взгляды, полные отвращения, смешанных чувств, страха и удивления, будто бы все ожидали, что последний из клана Учих будет до конца отпираться от предъявленных ему обвинений. Саске абсолютно насрать на всех этих ниндзя, мирных жителей, представителей властей и друзей. Саске хочет, чтобы это всё побыстрее закончилось. Саске в то же мгновение замечает движение справа: Наруто уже собирается снова начать возмущаться, кричать о справедливости и требовать того, чтобы этот цирк (на самом деле суд) прекратился. Саске лишь едва заметно (для Наруто – нет, а это главное) качает головой и останавливает героя войны раньше, чем тот успевает вновь выступить в роли защитника и спасителя. Наруто закатывает глаза, недовольно скрещивает руки на груди и откидывается на спинку неудобного стула. Саске снова начинает смотреть прямо в глаза судье. – Полностью? – уточняет древний старик, которого только приказ Шестого Хокаге и уважение к спасителю этого ёбанного мира (то есть к Наруто) останавливает от того, чтобы не приговорить Саске к смертной казни в ту же секунду. – Нет. Зал снова удивлённо охает, а потом напряжённо замирает: если в чём их ожидания и оправдались, так это в том, что суд над Саске Учиха будет захватывающим зрелищем и бывший нукенин не отправится гнить в тюрьму (в том, что он туда отправится, не сомневается никто, кроме, разве что, Наруто, до последнего убеждённого, что всё всегда обязательно в итоге будет хорошо, дурак), предварительно не устроив какую-нибудь сцену. Возможно, кто-то даже рассчитывает на то, что Саске попытается сбежать: будь то потому, что хочется лишний раз убедиться в том, что Саске – плохой (никто не любит быть обязанным кому-то, быть обязанным Учихе – тем более, и его попытка побега лишь подтвердит его никчёмность и снимет с людей необходимость признавать его заслуги в том, что сейчас они не гниют в Бесконечном Цукиёми), или просто ради зрелища и желания посмотреть на то, как отряд АНБУ будет набивать морду предателю. Судья поджимает губы, хмурится и пытается казаться внушительным и пугающим. Саске бы презрительно хмыкнул (он, блять, сражался с Мадарой и с ёбанной богиней, если он захочет убить этого деда, то тот даже не успеет вскрикнуть (Саске благоразумно держит эти мысли при себе, пусть лучше АНБУ будут уверены, что их печати на руке делают Учиху неопасным и беспомощным)), но он лишь продолжает стоять в центре зала суда, скованный кандалами, с отросшими волосами, прямой спиной и уверенностью непобеждённого, которую так хотят стереть все, присутствующие здесь (разве что, кроме Наруто, но Наруто всегда был дураком). – Подсудимый, вы признаёте, что ушли из Конохи к Орочимару, тем самым став нукенином? – судья решает зайти с другой стороны, по очереди бросая в Саске обвинения. Что ж, в эту игру могут играть двое. – Да. – Подсудимый, вы признаёте, что совершили нападение на Пять Каге во время их собрания в Стране Железа? – Да. Зал приходит в движение: да, ходили слухи о том, что последний из Учих совершил нападение на Каге, но сплетни не успели получить какого-либо реального подтверждения, так как война разразилась слишком быстро. Не было официальных заявлений, были лишь разные истории, которые отличались друг от друга настолько разительно, что никто не знал, чему верить. Кто-то в это не верил совсем: как такой мелкий пацан, не получивший даже звание чунина, не то, что смог напасть на пятёрку сильнейших шиноби, но просто сумел пробраться к ним в зал? Судья стучит молотком по столу, призывает всех к спокойствию, а Наруто начинает справа злиться всё больше, дурак. – Подсудимый, вы сознаётесь в убийстве Шимуры Данзо, старейшины Конохагакуре? У Саске предательски сжимается сердце, но его голос его не подводит, и он чётко и громче, чем раньше, отвечает: – Только после того, как он сам сознается в убийстве целого клана Учиха. Зал взрывается. Саске требуется вся его выдержка, чтобы продолжить твёрдо стоять на ногах. Правая половина лица горит под ясным и полным сожаления взглядом Наруто (дурак, ты-то ни в чём не виноват, перестань извиняться за то, чего ты не совершал). Судья беспомощно стучит по столу, АНБУ сильнее натягивают цепи, в Саске начинает клокотать ярость, тёмная, едкая, пожирающая всё вокруг и способная вырваться в любое мгновение. Он прикрывает глаза раньше, чем шаринган успевает начать гореть алым. – Клан Учиха убил Итачи Учиха, старший сын Фугаку Учиха, главы клана и капитана полиции, – громогласно объявляет судья то, что шипят Саске в спину остальные. – Клан Учиха убил Итачи Учиха по приказу Шимуры Данзо, – Саске сжимает зубы и чувствует электричество на кончиках пальцев. Ложь! Он нагло врёт! Он пытается оправдаться! Подонок! Грязный кусок дерьма! Наруто вскакивает, но Саске осаждает его взглядом: Узумаки поджимает губы, и Саске за это благодарен. Наруто и так сделал слишком много для него, и Саске сам должен восстановить имя клана и имя Итачи, лучшего шиноби этой сраной деревни, не способной отплатить даже тем, чтобы просто не порочить имя настоящего мученика. – У тебя нет никаких доказательств, мерзавец! – судья вскакивает с места (и не он один), плюётся слюной и даже не сдерживает собственной злости. – Значит, я потрачу всю оставшуюся жизнь на то, чтобы эти доказательства собрать и засадить виновных за решётку, – Саске зло щурит глаза: риненган горит фиолетовым через отросшие волосы, его шаринган, ничем уже не сдерживаемый, бешено крутится в глазу, и АНБУ тянут цепи на себя, мечась от желания завязать Саске глаза до страха (на предателя наложил печати, он вообще не должен быть способен воспользоваться какими-либо дзюцу) и обратно. – Я посмотрю на то, как ты будешь собирать доказательства, когда я засажу тебя за решётку до конца твоих дней! – орёт судья. Наруто уже этого не выдерживает: вскакивает снова, собирается требовать справедливости, но он оказывается прерван пропитанным злостью и презрением голосом Саске: – Весьма самонадеянно с вашей стороны верить в то, что вы сможете удержать меня. Единственная причина, по которой я здесь стою, заключается в том, что я сам этого хочу. Стоит Саске это произнести, и всё вокруг впадает в неистовство.

***

Наруто оказывается перед ним в мгновение ока. Узумаки останавливает руку АНБУ, зло щурит глаза и позволяет чакре Курамы мелькнуть устрашающим пламенем прежде, чем снова исчезнуть за синевой его глаз. – Только попробуйте его тронуть, – шипит джинчурики, и что ж, с ним считаются. АНБУ злятся, хмурятся, стремятся сомкнуться пугающим кольцом, но отступают с видом обозлённых цепных псов. Какаши в одеждах Хокаге выходит вперёд, миролюбиво подняв руки и успокаивающе улыбаясь. Он тихо предлагает всем занять свои места, просит также успокоиться судью и какое-то мгновение предостерегающе сжимает плечо подсудимого, но Саске хватает этого, чтобы всё понять. Какаши что-то говорит. Вряд ли кто-то вычленяет слова, но его голос звучит миролюбиво, а его плащ Хокаге вынуждает слушаться. Когда в зале воцаряется иллюзия тишины и порядка, Хатаке хлопает в ладоши и: – Предлагаю на этом приостановить заседание судебного процесса. Уверен, через пару дней мы сможем вернуться к делу Саске Учиха с более трезвой головой, и мы сможем вынести решение. А пока, если позволите, мы остановимся на этом. Какаши подталкивает Саске в спину, и он разворачивается, идет по коридору между скамьями к двери, сопровождаемый желающими его уничтожить АНБУ и испытующими и полными ненависти взглядами людей. Наруто спешит за ним, дурак, и Саске становится легче дышать. Когда его ведут в тюрьму, он позволяет себе посмотреть на небо.

***

Наруто возмущается долго: расхаживает по камере, машет руками, злится, даже не выговаривает окончания слов и пытается сделать всё, что в его силах, чтобы скрыть то, как ему на самом деле больно. Саске эту боль видит всё равно, но позволяет Наруто выговориться: в конце концов, Узумаки всегда был слишком разговорчивым и всегда озвучивал любую мысль, закравшуюся в его светлую (только лишь в прямом смысле этого слова) голову и даже не успевающую полностью оформиться в законченное суждение. На Саске навесили ещё больше печатей, но ему всё равно. Ему не завязали глаза, и за это он почти благодарен: он бы не выдержал, если бы не смог смотреть на Наруто. Вслух об этом он, конечно же, не скажет никогда. Учихи всегда были хороши в хранении секретов. –…и как они не могут этого понять? – продолжает Наруто, и Саске уже просто теряет себя в звуке чужого голоса, лишь краем сознания, вечно на стороже и вечно готового к атаке, краем сознания, который есть у любого шиноби, желающего пережить ещё один день, улавливая суть чужих слов. – Ты вовсе не монстр. И не чудовище. Ты спас их всех! И всего этого бы не было, если бы они так не обошлись с твоей семьёй! И с Итачи. Итачи так нам всем помог во время войны, а они продолжают считать его отступником и преступником S-класса! А это не так! И тебя не должны считать преступником! Ты не должен быть здесь! А потом Наруто поворачивается, смотрит прямо в душу своими невыносимыми глазами и уже не восклицает, а хрипит на грани шёпота, разрываемый болью изнутри: – И самое страшное заключается в том, что ты, дурак такой, убеждён в том, что твоё место здесь. И лицо его искажается такой горечью, что Саске просто не знает, что делать. В груди от чужого выражения лица всё сжимается, и Саске остаётся лишь зло думать: «Какой же ты дурак», – потому что Саске не в состоянии как-то понять все свои чувства. Из всего их невыносимого водоворота он вычленяет только два сильнейших желания: восстановить имя Итачи и сделать так, чтобы Наруто больше никогда не был одинок. Как добиться осуществления своих желаний, Саске не знает тоже. – Потому что это так, – наконец, отзывается Саске. Наруто набирает в грудь побольше воздуха и готовится разразиться очередной праведной тирадой, но Саске его останавливает: – Знаешь, Наруто, я всё думал, почему они решили избавиться от всего клана? Почему нельзя было убить лишь тех, кто готовил заговор? Почему им потребовалось сначала отселить целый клан, лишить его всяческой власти, дать иллюзию силы, а потом уничтожить каждого? Убить каждого ребёнка, каждую женщину и каждого человека, которому не посчастливилось родиться с фамилией Учиха? Наруто поджимает губы, чтобы сдержать слёзы. Он присаживает на корточки, осторожно заглядывает в чужие глаза и сжимает чужую же ладонь. Саске со смешанными чувствами смотрит на их переплетённые пальцы и хрипло, едва слышно продолжает: – И моё место здесь, потому что я стал, как они. Саске поднимает глаза, отдалённо думает о том, насколько близко Наруто к нему и как же это на самом деле замечательно – иметь Наруто так близко к себе. Саске с горечью понимает, какой он эгоист. – Я не захотел лишь отомстить виновным. Я захотел стереть с лица земли всю ёбанную деревню. Я захотел так же, как они, убить невинных, – его губы сухие, его глаза мечутся по чужому лицу, но постоянно возвращаются к этой чёртовой синеве. Саске сглатывает и: – Я захотел убить тебя. И это одно из самых больших моих сожалений. И в следующее мгновение чужие губы накрывают его. И Саске думает о том, что всё это неправильно. Что это не то, чего Наруто заслуживает. Что Наруто заслуживает прекрасных свиданий, трепетных держаний за руки и поцелуев где-нибудь под звёздным небом, а не в холодной тюремной камере. Но Саске всегда был эгоистом. Он целует в ответ. И поцелуй их такой же, как их сражение в Долине Свершения: пропитанный болью, горечью, неразрешёнными чувствами и любовью, яркой, избитой, непонятой и непонятной. И Саске отчаянно хочет протянуть руку вперёд, прижать Наруто ближе, зарыться пальцами в светлые волосы и впитать в себя каждый вдох. Саске довольствуется покусанными губами на своих и ладонью, сжимающей его. – Я, блять, люблю тебя. Я, блять, люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю те- – Тш-ш. Я люблю тебя тоже. И я обязательно вытащу тебя отсюда.

***

В камеру заходит Какаши. Чисто технически, посещения запрещены (хотя, не то чтобы Саске хочет кого-то видеть (кроме, разве что, Наруто, но Наруто всегда был исключением), и не то чтобы кто-то хочет видеть Саске (кроме, разве что, Наруто, но Наруто всегда был дураком)). Посещения запрещены, но Наруто приходит всё равно, и АНБУ его пропускают: Узумаки как-никак спаситель этой деревни (причем, даже не единожды), меньшее, чем ему могут отплатить, – так это возможностью навестить друга, которого он столько лет пытался вернуть в Коноху. Заходит также Какаши. Но Какаши – Шестой Хокаге, так что это совершенно другое. И Какаши заходит сейчас, кидает выразительный взгляд на их переплетённые пальцы, но ничего не говорит. Саске почти благодарен. Хатаке говорит: – Возможно, если бы ты прямо в зале суда не угрожал всем своим шаринганом, то добиться смягчения твоего наказания было бы проще. Саске замечает, как Какаши говорит «смягчение наказания», а не «амнистия». И Саске тоже не идиот (и никогда им не был): он с самого начала знал, что к чему-то его точно приговорят. Вряд ли можно просто закрыть глаза на нападение на джинчурики восьмихвостого, покушение на Каге и убийства. Наруто этот выбор слов подмечает тоже, недовольно хмурится и снова пытается всё исправить. Саске сильнее сжимает чужие пальцы. Какаши продолжает: – Следующее заседание будет через три дня. Постарайся не разнести там всё. И я понимаю твоё желание обелить имя Итачи, – Какаши предостерегающе поднимает руку, замечая чужие сжатые челюсти (потому что имя Итачи, блять, не нуждается в обелении. Оно и так не запятнано ничем, разве что глупой преданностью этой глупой деревне, неспособной хотя бы на то, чтобы помнить своих героев). – Но постарайся это сделать без того, чтобы угрожать судье. В конце концов, с мнением общественности тоже надо считаться. Саске лишь цокает, закатывает глаза, а Какаши поворачивается к Узумаки: – Наруто, ты не мог бы нас ненадолго оставить? Наруто удивлённо вскидывает брови, кидает взгляд на Саске, ждёт, что скажет тот. Джичурики явно не хочет уходить, и всё как обычно написано на его светлом лице, но Саске едва кивает, Наруто шумно и преувеличенно недовольно выдыхает, но уходит из камеры, бросая: – Я рядом. – Я знаю. Какаши провожает Наруто взглядом, потом какое-то время смотрит на Саске, изучает чужое лицо, чужую увешанную печатями руку и кандалы, обхватывающие запястье, ноги и то, что осталось от другой руки. Наконец, Какаши выдыхает: – Они явно будут спрашивать про Наруто. Саске даже не кивает в ответ: это и так очевидно. Признаться, он удивлён, что с его нападений на героя этой ёбанной деревни не начали весь судебный процесс. Саске подозревает, что в этом как-то замешан Наруто. Следующие слова Какаши лишь подтверждают его догадки: – Наруто выбил для тебя снятие обвинений в нападении на джинчурики девятихвостого. Сказал, что обвинение может предъявить только пострадавший. А он не пострадавший. И вообще, он так же мог убить тебя, как и ты его. – Дурак. – Дурак, которому ты обязан слишком многим, – подмечает Какаши. Саске злится (Саске и так это, блять, прекрасно знает). Вместо этого Саске говорит: – Как и все вы. – Как и все мы, – просто соглашается Какаши. А после небольшой паузы продолжает: – Но про Наруто они будут спрашивать всё равно. Ты решил, что будешь отвечать? – Ничего, – просто пожимает плечами Учиха, равнодушно окидывая взглядом тёмную холодную камеру. – То, что произошло между мной и Наруто, касается только нас двоих. – Суд с этим не согласится. – Мне насрать на суд. Какаши устало выдыхает, но выдыхает он с видом человека, который и не рассчитывал на другой ответ. Вместо этого он меняет тему: – Ибики позже зайдёт ещё раз. Ах, да, Морино Ибики, командир отряда допросов. И пыток (и это важное дополнение). – Я уже рассказал ему всё, что знал, – выходит как-то устало. Саске, правда, утомляют эти допросы. Его по-разному спрашивают об одном и том же в жалких попытках найти хоть малейшую несостыковку в показаниях, чтобы повесить ещё больше обвинений. Любое его слово тщательно проверяют, любое его предположение принимают за факт, а стоит этому предположению не подтвердится – его обвиняют во лжи. Ему в лицо говорят всё, что о нём думают. И пусть ему не отрубают пальцы, эти допросы – едва ли просто беседы. – Я верю, – соглашается Какаши. – Но после того, что ты устроил в суде, глупо ожидать того, что к тебе не зайдут. И дам последнее предостережение, – после небольшой заминки добавляет Какаши, – АНБУ очень, повторяю, очень недовольны тем, что их печати не сдержали твою чакру. Прими это к сведению. Саске кивает, прикрывает глаза и даже не прощается. На его лице продрагивает подобие улыбки, когда в камеру снова заходит Наруто.

***

Ибики спрашивает его об Итачи. В принципе, этого можно было ожидать: в конце концов, Саске сделал довольно громогласное заявление во время суда. И Саске рассказывает всё, что знает, и то, как это всё он узнал. От вопросов о битве с Итачи он уворачивается и отделывается пространным: «Да, я его убил». А потом кто-то из стройного ряда АНБУ, выстроенных вдоль стены комнаты для допросов, фыркает: – То есть, если твои слова об Итачи окажутся правдой, то мы сможем повесить на тебя ещё, – и АНБУ специально выделает это слово, – убийство? Шаринган вспыхивает предостергающе-атакующе-алым, и в следующее мгновение Саске оказывается с печатями на глазах и с повязкой на лице. Саске сжимает челюсти и не позволяет клокочущей внутри ярости вырваться наружу. Думай о Наруто, – говорит он себе, но, вспоминая чужую обшарпанную квартиру, чужое одиночество и чужое детство, пропитанное оскорблениями, голодом и страхом, начинает злиться ещё больше. Саске всё ещё не понимает, что Итачи нашёл в этой ёбанной деревне. Что в этой деревне нашёл Наруто. А потом по второму кругу Саске начинают спрашивать об Орочимару, Кабуто, о местах, где ещё могут находиться их пленные (Саске даже не упоминает ещё раз о том, что пленных никаких уже нет, как будто этот его вроде как благородный поступок, побуждённый эгоистичными стремлениями, может как-то улучшить его положение). Саске спрашивают о Мудреце Шести Путей, и тут он не сдерживает злостной ухмылки: – Что, благородные АНБУ не могут свыкнуться с мыслью о том, что Хагоромо наделил своей силой предателя, а не кого-то из них? Когда ему в следующе мгновение ломают нос, он даже не удивляется. По крайней мере, он испытывает тихое удовлетворение. Боже, видимо, он никогда не станет по-настоящему добрым. Хотя, и хуй с этим.

***

Саске отчётливо слышит слёзы в чужом голосе, но делает вид, что попытки Наруто их сдержать весьма успешны. Вероятно, Наруто знает, что Саске знает, что он плачет, но сам жест ему приятен. – Суд над тобой даже не закончился, а с тобой уже обращаются, как с преступником, – чужие пальцы трепетно касаются скулы, грязной повязки из грубой ткани, испещрённой сдерживающими печатями и отвращением. – Я и есть преступник. – Не смей так говорить, – наверное, Наруто хмурится. И, наверное, у него вот это непреклонное, решительное выражение лица (Саске отчаянно хочет заглянуть в эти глаза). – Ты не преступник. Ты – мой.., – и Наруто запинается. Раньше бы он сказал «друг», а теперь даже этот дурак понимает: их отношения едва ли были дружбой с самого начала. Саске не сдерживает игриво-издевательской ухмылки: – И кто же я? – Ублюдок ты, вот ты кто, – Узумаки отдёргивает руку, Саске жалко какое-то мгновение следует за теплом пальцев, но отдёргивает себя. Наруто довольно улыбается, возвращает ладонь туда, где она была. И Саске хватает лишь немного повернуть лицо, чтобы сухими губами поцеловать оголённое запястье. Саске готов отдать всё, чтобы увидеть румянец на чужих щеках.

***

На самом деле Саске не то чтобы смущает сам факт наличия запечатывающих печатей, хотя это и неприятно (он шиноби, в конце концов, очевидно, он привык полагаться на свою чакру. И пусть он довольно неплох (и это ещё мягко сказано) в тайдзюцу, но возможности тайдзюцу весьма ограничены). Что Саске не нравится, так это темнота. Да, он провёл не мало времени в подземельях Орочимару, но именно факт того, что он там жил, заставляет его сейчас темноту ненавидеть. А после подземелий Саске попадает в тюрьму, холодную, так же погружённую во мрак и отвратительную. И Саске не видит ничего: ни даже смутных очертаний пространства, ни чужих, обращённых на него взглядов, ни Наруто. Саске напрягает весь свой слух, он стоит напряжённой струной в зале суда и прислушивается ко всем своим ощущениям, чтобы как-то оценить обстановку. Годы тренировок, множество битв и вынужденное слишком раннее взросление позволяют Саске сделать это без труда. Но он всё ещё хочет видеть Наруто. Саске плотнее сжимает челюсти. – Заседание суда объявляю открытым. Саске уже устал.

***

Всё повторяется по новой: Саске задают вопросы, Саске отвечает, Саске не отрицает свою вину, Саске успешно игнорирует шепотки за спиной (в конце концов, он это делает почти всю свою жизнь). Саске кусает сухие губы и чувствует встревоженный взгляд Наруто, который всё равно пару раз вскакивает с места и выступает. Саске почти всё равно: он уже столько раз говорил о Каге, джинчурики восьмихвостого и Орочимару, что ему уже даже не приходится подбирать слова: его спрашивают одно и то же, и он отвечает одно и то же. Но Саске всё равно настороже. И не только потому, что у него завязаны глаза и эта темнота давит, но и потому, что он ждёт вопросов об Итачи. – Подсудимый, вы не отказываетесь от своих обвинений в сторону Шимуры Данзо, старейшины Конохагакуре? – Не отказываюсь. Зал приходит в движение: все в помещении ждали этого момента. Как бы ни было интересно наблюдать за всем процессом, душное и во многом повторяющиеся разбирательство всё равно утомляет. Но сейчас подбираются к тому, на чём прервались в прошлый раз, и все обращаются в слух. В конце концов, все любят сенсации, а обвинения Данзо, старейшины, чуть ли не Шестого Хокаге и вроде как доблестного жителя деревни, есть не что иное, как самая настоящая сенсация. Ведь где это видано, чтобы какой-то отпрыск Учих посмел оклеветать столь благородного шиноби? А в том, что Саске клевещет, не сомневается никто. И дело даже не в фигуре Данзо. Дело в том, что если приказ деревни уничтожить клан Учих окажется правдой, то тогда под сомнение попадает вся система власти. Если Итачи – не сошедший с ума старший сын Фугаку и не преступник S-класса, то не значит ли это, что кто-то тоже может нести бремя отступника незаслуженно? Все слишком верят в деревню, слишком верят в собственную правоту (ведь если деревня поступила неправильно, то, значит, каждый шиноби ошибся тоже. Ошибся в своём безоговорочном доверии к власти). Как бы все не любили копаться в чужой грязи, как бы все не любили скандалы, спокойствие любят всё же больше. А признание Итачи героем спокойствия лишит каждого. И удобнее верить в то, что Саске Учиха, последний из клана, нагло врёт (в конце концов, разве от Учих деревня не страдала уже столько раз? Разве сам Саске – не отступник, убийца и последний ублюдок?). Да и кто выглядит убедительнее: стройная иерархия власти, успешно скрывающая свои интриги и не марающая своих рук, или этот мерзавец с проклятыми глазами? – Вы можете предоставить какие-либо доказательства? И прежде, чем Саске успевает недовольно цокнуть языком и напомнить о том, что Саске, блять, сидит в тюрьме, что ему никто не открывал доступ к секретным архивам Конохи и что Ибики уже бесчисленное количество раз вытягивал из Саске мельчащие детали и подробности, Наруто встаёт: – Да. Сердце замирает в груди только для того, чтобы бешено-пугливо забиться где-то в глотке. Саске поворачивает голову (будто бы так он сможет что-то увидеть) и чувствует, как земля уходит из-под ног. Саске слышит шелест бумаги: Наруто разворачивает свиток. Наруто собирается начать свой длинный рассказ, но его останавливает презрительное: – Откуда у вас доступ к этим документам? – Ну, – Наруто мнётся, наверное, ерошит свои волосы на затылке, но после секундного замешательства продолжает серьёзно, строго и таким тоном, что его приходится выслушать: – Доступа у меня никакого нет. Но давайте будем честны: едва ли мне кто-нибудь бы его открыл, потому что едва ли тут кто-то добровольно хочет признаваться в убийствах, но… А после следует долгая патетическая речь: Наруто убеждённо, ревностно и ярко говорит о деревне, о мире, который он хочет построить. О том, что этот прекрасный мир будущего, где не будет места войнам, разобщённости и злу, можно построить только на правде. И на признании своих ошибок. И первый шаг – это признать то, что отселение клана и продолжающаяся десятилетиями политика отторжения – не есть правильное решение. И первый шаг – это признать, что целый клан был уничтожен даже за то, что этот клан не совершал. И можно долго говорить о том, что Учихи готовили заговор, но разве у них не было на то причин? Разве они не жили (причем, и это следует подчеркнуть, не добровольно) отчуждённо? Разве их не лишили всяческой власти? И даже если попытку переворота следовало предотвратить, то следовало это сделать разговором, сотрудничеством и отказом от необоснованных убеждений по типу «Учихи – зло». Что не следовало делать – так это уничтожать целый клан. Что не следовало делать – так это бремя возложить на старшего сына, который был вынужден убить всю свою семью и стать в глазах всех и, главное, в глазах любимого младшего брата, единственного человека, чью жизнь он так и не смог забрать, преступником и предателем. Наруто переходит к Саске. Говорит о том, что если бы не Саске, то никакой победы над богиней бы не было. Говорит о том, что месть затуманила его сознание, и рядом не было, блять, никого, кто мог бы его поддержать. Говорит, что Саске после убийства клана оставили в одиночестве и в слепых мечтах уничтожить брата. Говорит, что бросать сирот на произвол судьбы и шептаться у них за спиной, – худшее, что можно вообще придумать. И, с одной стороны, Саске ненавидит эту чёртову повязку: ему хочется смотреть, смотреть, смотреть на Наруто, жадно впитывать каждое его слово и позволять себе верить в то, что у этого ёбаного мира ещё есть надежда, пока живут такие люди, как Узумаки. Но, с другой стороны, Саске этой повязке даже рад: в его глазах стоят слёзы (признак слабости), и Саске не уверен в том, что смог бы их сдержать. Когда Наруто заканчивает, заседание суда прерывается ещё раз.

***

Саске не знает, на какой день назначено третье заседание суда ровно до тех пор, пока его не приводят в маленький зал, где сидит другой судья (но всё такой же древний старик), где лишь несколько АНБУ, Какаши и Наруто. Суд проходит за закрытыми дверьми: едва ли общественность вообще известили о том, что в этот момент идёт суд над преступником-героем-войны-предателем-последним-из-клана-Учиха. Саске быстро зачитывают список его преступлений, быстро оглашают приговор, который был уже принят задним числом. От Саске требуется лишь молча постоять, хотя бы попытаться выразить раскаяние и уважение, а потом снова вернуться в тюремную камеру, в которой сколько там ему надо провести? – Пять лет?! – вскрикивает возмущённо Наруто. – Вы не можете! Вы просто не можете! Саске, он же- Какаши успокаивающе кладёт руку на плечо Узумаки, но вряд ли это может как-то подействовать. Саске устало выдыхает (в отличие от этого глупого, глупого Наруто, он всегда знал, что возвращение в деревню означает заключение в тюрьме. Конохе всё ещё надо поддерживать авторитет власти, а этот авторитет, и так уже пошатнувшийся геройствами Наруто, просто развалится, если друга этого самого Наруто оправдать только лишь по его просьбе. Друга, который, блять, не украл три яблока на рынке, а друга, который пару лет был учеником Орочимару, напал на Каге и убил одного из старейшин. И пусть Узумаки предоставит ещё сотню свитков, доказывающих вину Данзо, всё, что в лучшем случае сделает Совет, – так это отмолчится, а не станет отпираться. Да и пять лет не так уж и долго на самом деле. Возможно, тут уже Саске немного себе лжёт, но после всего, что он пережил, шестьдесят месяцев в холодной тёмной камере – далеко не самое страшное). Саске устало выдыхает и: – Усуратонкачи. Что ж, этого оказывается достаточно, чтобы Наруто прервался. Наруто оборачивается и смотрит пугливым оленёнком. У Саске в груди что-то сжимается. – Усуратонкачи, – повторяет он, – Я заслужил это, – а потом облизывает в нерешительности губы, но всё же добавляет: – Ты и так сделал всё, что только можно. И даже больше. Наруто поджимает губы, смотрит с болью-грустью-печалью-горечью-сожалением-отчаянием, а потом молча следит за тем, как Саске уходит. Опять. Саске чувствует себя мудаком.

***

Сначала Наруто приходит каждый день, потом его посещения ограничивают до одного раза в неделю. Он ворчит, ругается, рассказывает, как заново отстраивается Коноха и как Совет до сих пор не сделал официального заявление по поводу Итачи, а лишь упорно молчит. Саске на большее и не рассчитывал. Саске знает, что он сделает, как только выйдет отсюда. Наруто рассказывает о новой руке, обещает такую же Саске, но: – Нет. – Почему? – Узумаки искренне удивляется и смотрит своими яркими глазами. Саске думает, что Наруто здесь, блять, не место. Саске думает, какой он ёбанный эгоист, если держит Наруто здесь. – Потому что я хочу помнить, – потому что я, блять, не заслужил. Наруто понятливо кивает, поникает как-то весь, а потом далеко не плавно меняет тему. Саске, немного наклонив голову и пристально изучая чужое лицо, думает, неужели любовь – это вот этот необъяснимый круговорот чувств, рвущийся наружу и не способный удовлетвориться малым? Саске хочет всё… либо всё. Что ж, он действительно Учиха. А Наруто смеётся, широко улыбается, рассказывает о миссиях, друзьях, Ичираку-рамёне. Иногда позволяет себе показать слабость: упоминает Джирайю, родителей и детство. Саске тогда со злостью сжимает единственный кулак и думает, что эта ёбанная деревня не заслуживает Наруто. В принципе, Наруто не заслуживает и он сам. Эта мысль по-странному успокаивает и позволяет не разнести всё вокруг к чертям. Один раз заходит Сакура. Долго эгоистично плачет, сыпет какими-то обвинениями, пустыми надеждами и не получает ничего, кроме холодного взгляда. Саске кажется, что он был достаточно однозначен со своим последним гендзюцу, но Сакура всегда была в отстающих. А потом Харуно кричит ему в лицо что-то в последний раз, когда понимает, что не получила от него ни единого слова. И выбегает из камеры. Саске облегчённо выдыхает и на следующий день замечает почти полностью скрываемое удовлетворение на лице Наруто. Ох уж ревнивый дурак, – с наслаждением думает Саске. А после с удовольствием следит за чужими будто бы непринуждёнными попытками вызнать, почему Сакура выбежала вчера вся в слезах и поклялась не приходить сюда больше. Наруто всё ещё остаётся самоотверженным идиотом, и Саске отвечает: – Сакуре давно стоило понять, что та идеальная картинка красивого, умного и сильного шиноби, в которого она будто бы влюблена, – полное дерьмо. – То есть, ты думаешь, что ты – красивый, умный и сильный шиноби? – ехидно замечает Наруто, за привычными подколами скрывая тихое спокойствие от осознания того, что Саске никуда не уходит. – Так думает она. – А я думаю, что ты наглый засранец, – смеётся, ероша волосы на затылке. – А я думаю, что ты – лучшее, что есть в моей жизни. И ох, смотря на этот очаровательный румянец, Саске думает, почему же он раньше не перешёл от «безмозглый идиот» к «ты – моя единственная причина, чтобы жить»? Этот восхитительный румянец не останавливает Саске от победной, полной удовлетворения ухмылки.

***

Два года тянутся долго, будто бы во сне и наедине со своими мыслями. За такой срок Саске почти научился игнорировать себя самого. Ему кажется, что ещё три года впереди, и он сможет, наконец, заткнуть своё поганое сознание. Сознание, которое домашней кошкой льнёт к Наруто, стоит тому зайти. Наруто отстраивает Коноху, сыпет предложениями о детских домах, увлечённо делится своими планами с Саске и Саске делает всё, что в его силах, чтобы давать полные, развёрнутые ответы. Наруто ходит на миссии, поэтому он не приходит каждую неделю, но когда приходит, то весь улыбается, озаряется, машет руками и делает вид, что он просто зашёл в гости к… другу? возлюбленному?, а не в тюрьму к преступнику. Саске думает, что если бы не Наруто, то он бы здесь просто сошёл с ума. И Саске так хочет, чтобы всё у них было красиво. Чтобы у них были ёбанные свидания, ёбанные держания за руки и сраное звёздное небо над головами. Саске ногтями впивается в кожу ладони, сжимает зубы и обещает себе по выходу из тюрьмы никогда не говорить Наруто нет на предложение пойти поесть рамёна. Саске обещает себе, что сделает всё возможное, чтобы восполнить эти пять лет, полных мрака, холода и кандалов на его единственной руке. Саске, смотря на чужую улыбку, чужие искрящиеся глаза и чужие светлые волосы, солнечным пятном выделяющиеся на фоне серых стен, понимает: он хочет провести всю жизнь вот так. Саске клянётся себе надеть кольцо на чужой палец особенно по-сопливому и чересчур романтично, чтобы Наруто весь плакал, всхлипывал и понимал, что его ценят и им дорожат. – Чего ты хмуришься, тёме? – прерывается Наруто, наклоняется вперёд и внимательно изучает чужое лицо. – Думаю о том, как ты собираешься претворять свои мечты стать Хокаге в жизнь, если ты всё ещё генин, – и это на самом деле правда: сначала Наруто тренировался с Джирайей, потом разразилась война, а теперь столько всего надо отстраивать, столько всего надо делать, что уже не до какого-то экзамена. Тем более, что на миссии S-ранга Наруто и так посылают чаще, чем остальных. И Наруто спокойно продолжает спасать весь ёбанный мир, бескорыстно забывая о себе и лишь каждый раз возвращаясь к Саске, что сам он, вероятно, уже напрочь забыл обо всех этих рангах. Саске удивляется, почему деревня просто не может присвоить Наруто звание повыше, чтобы хотя бы оправдано отправлять генина по статусу на миссии с элитными АНБУ. Хотя, всё в этой деревне наперекосяк. И Саске всё ещё явно стоит поработать над той частью, где «сопливо» и «романтично». – Чего?! – Наруто весь краснеет, а потом обвиняющие выставляет руку вперёд: – Ты тоже генин! И вообще, у меня просто нет времени! Да! Я каждую свободную секундочку трачу на одного идиота, который даже не может этого оценить! И ты тоже генин! – Повторяешься, – беззлобно отвечает Саске. – И я сижу в тюрьме, если ты не заметил. Наруто от этого замечания как-то весь поникает, поджимает губы и выглядит до жути виноватым, будто это по его воле Саске прозябает в камере. Саске устало выдыхает: – Усуратонкачи, даже не начинай. Понял меня? Наруто неуверенно кивает, отворачивается, а Саске делает то, что делал всегда рядом с Наруто, – начинает его подкалывать: – Я просто даю тебе фору. Но, учитывая, что прошло два года, а ты всё ещё генин, тебе уже ничего не поможет. Наруто улыбается, вяло, только уголками губ, но всё же улыбается. А потом Саске в его глазах замечает что-то тёплое, искреннее и довольное: – Ты, оказывается, правда меня любишь. Саске давится воздухом, отмалчивается и сам становится предметом издёвок. Быть счастливым оказывается проще, чем Саске изначально казалось.

***

В камеру заходит Какаши и сразу говорит: – С Наруто всё в порядке, вон, на днях получил от него отчёт. Саске кивает, сразу успокаиваясь: Какаши заходит редко, только если дело касается либо самого Саске, либо Наруто. Саске на себя глубоко насрать, на Узумаки – нет. На Узумаки, которого нет уже практически месяц, ведь он на супер-важной-сложной-секретной-долгой миссии (детали которой Наруто сразу же Саске озвучил, а потом поспрашивал про несколько дзюцу); на Узумаки, письма от которого Саске по вполне понятным причинам получать не может; на Узумаки, без которого Саске не жить (и это даже не преувеличение), Саске далеко не насрать. Какаши садится напротив, обводит взглядом камеру и, наконец, останавливает свой взгляд на Саске. А потом выдыхает с видом страдальца (хотя, учитывая, что он целыми днями сталкивается с Советом и перебирает кипы бумаг, может, он и правда страдалец (не то чтобы Саске его жалеет)) и говорит: – Совет предлагает тебе досрочное освобождение. Саске вскидывает бровь, ожидая продолжения. Едва ли Совет просто так решил его выпустить из тюрьмы. И это решение точно никак не связано с Наруто (если бы было связано, Наруто бы не ушёл на миссию, а уже прожужжал бы Саске все уши). Саске даже кажется, что Совет специально выбирает тот момент, когда Наруто в Конохе нет. – При том условии, что ты безоговорочно будешь соглашаться на все миссии, что будет давать тебе Совет, в течение оставшихся трёх лет твоего заключения. Саске хмыкает, наклоняет немного голову и: – Решили повысить меня до пушечного мяса? Я польщён. Саске не дурак. Саске сразу понимает, что значит «миссии, данные Советом». «Миссии, данные Советом» – это грязная работа, полная убийств, крови и вероятности сдохнуть. Вероятности сдохнуть, на которую этот самый Совет и надеется, чтобы избавиться от последнего из клана Учиха так, чтобы, во-первых, по максимуму воспользоваться его силой, а, во-вторых, не замарав собственные руки и своё честное имя. Какаши даже не отпирается, пожимает плечами и, вставая, говорит: – Я приду через три дня. Дашь свой ответ. – Я могу дать его уже сейчас, – Саске делает паузу, ждёт, когда Хатаке снова к нему повернётся. – Я согласен. Ведь не только Совет может делать ставки и идти на оправданный риск.

***

Саске выдают чистую одежду, немного оружия и кучу презрительных взглядов. Саске обязывают еженедельно предоставлять отчёты. Саске пытаются угрожать. Саске всё это молча выслушивает, думает о том, как это странно – быть на свободе, не ощущать веса кандалов и понимать, что он может пойти и съесть что-то, кроме постной безвкусной тюремной еды, которую как будто кто-то уже пожевал до него. Саске понятливо кивает, с прищуром смотрит на новый состав Совета, на Шикамару, на стройный ряд АНБУ вдоль стен и на Какаши в шляпе Хокаге. Всё кажется каким-то сюрреалистичным и не таким, каким Саске себе это представлял. Ему казалось, что в первый день после освобождения его за руку будет держать смеющийся Наруто и тащить его в Ичираку-рамён, а в итоге Саске стоит напротив старейшин, что ждут его смерти. Саске не терпится вырваться из душных стен.

///

Саске стоит на холме. Солнце, тёплое, золотое-красное-оранжевое, садится. Лес, густой, шумный, тёмный раскинулся где-то внизу. А Саске, весь в крови, с тайными свитками в сумке и с усталостью в каждой клеточке собственного тела, позволяет ветру дуть себе в лицо. Саске даёт себе короткую передышку, лениво думает о том, что надо бы спуститься к реке, найти что-нибудь на ужин и отыскать место для короткого, беспокойного и вечно прерывающегося сна. Саске только делает глубокий вдох, а потом резко замечает чужую чакру, яркую, светлую, тёплую, искрящуюся нежностью и любовью, и срывается с места.

***

Саске всегда считал себя сдержанным человеком. Он – Учиха. Учихи не показывают эмоций, эмоции – это слабость. Учихи всегда держат лицо, не позволяют импульсам и страстям собой руководить и решаются на следующий шаг, только всё тщательно обдумав и взвесив. Но Саске оказывается напротив Наруто, благодарящего одну из жаб с горы Мёобоку (может, Гамакичи? Наруто много рассказывал про жаб и свою технику призыва, но не то чтобы у Саске была возможность соотнести имена с лицами), и у него в голове не успевает сформироваться ни единая мысль, но он впечатывается в Наруто раньше, чем весь этот круговорот чувств успевает его разорвать. Наруто смеётся, жаба ворчит, с характерным звуком исчезает, а Узумаки прячет лицо в чужой шее, тяжело дышит и руками сжимает так сильно, будто боится, что одно неверное движение – и Саске исчезнет. Саске жадно вдыхает запах чужих волос, забывает об усталости, крови и необходимых отчётах. Наруто – вот он. Плачет, смеётся, икает от слёз, задыхается и жадно целуется, обзывается, ругается, запрокидывает голову и позволяет Саске отчаянно кусать свои губы. Наруто протягивает Саске его старый, брошенный, покорёженный протектор и обещает счастливую жизнь впереди. Саске целует-сжимает-гладит-кусает и охотно верит. Потому что Наруто всегда его найдёт, обязательно к нему придёт и уж точно не отпустит. И, возможно, это – единственная константа в жизни Саске, но этой константы оказывается более, чем достаточно. Быть счастливым оказывается проще, чем Саске изначально казалось.