Обыкновенный преступник

121-й год по календарю Вечного (Верного) Пути

      — Все ведь видели последнюю картину Дримса? Я готов поспорить, что Лерой повесил ее прямо у себя в спальне, чтобы все поутру проснувшиеся его дамы тут же вскакивали и убегали, не задерживаясь на завтрак.              Все засмеялись, готовно разинув блестящие рты и запрокинув головы. Бокалы покачивались в их руках, и вино внутри бокалов красными всплесками омывало стеклянные стенки. Вероника тоже смеялась, хотя картину она вовсе не видела, да и мысли ее присутствовали в разговоре лишь наполовину, а на другую половину нежились в сладких фантазиях, в которых, например, при упоминании слов «спальня» и «завтрак» сразу же возводились и спальня, и завтрак, но только без гадкого и самовлюбленного господина Лероя, а вместе с Ирвеном, ждущим ее в кровати, или, по крайней мере, в кресле за завтрачным столиком. На несколько мгновений в ее фантазиях Ирвен даже вышвырнул Лероя из его собственного особняка, а все картины и драгоценности продал на помощь притесняемым.              — …его мастерство невозможно даже воспринять на обычном уровне, — снова донесся до Вероники кусочек разговора, и, не найдя его интересным, она вернулась в свои мысли.              Она бы так хотела, чтобы он был здесь. Чтобы он показал этим беленьким начищенным господам, что значит делать дела, а не молоть языком. Она лелеяла утопическую надежду на то, что в самом деле когда-нибудь приведет сюда Ирвена и все поразятся, все вытаращат глаза, попадают в обморок от зависти к ней. Все они могли лишь догадываться, как выглядит этот скрытый полумифический подпольный мир, но именно ей удалось его коснуться. Этот секрет грел ее душу, но вместе с тем так отчаянно стремился вырваться наружу, что Вероника сама побаивалась за свой язык и наконец отставила третий бокал вина на коктейльный столик.              По другую сторону от столика, разгульно раскинув обе руки по спинке дивана, сидел Жан Левинсон, сын зернового магната Бильера Левинсона, и осматривал Веронику липким бесстыдным взглядом. Она отвернулась, застегнув свою легкую матерчатую курточку еще на одну пуговицу и поборов желание натянуть пониже подол коротенькой юбки-клеш.              Тогда как все присутствующие сегодня гости были разбиты на небольшие общающиеся между собой группки, Левинсон сидел на диване один, и Вероника нисколько не сомневалась, что это из-за того, что говорить с ним было некому и не о чем, а также потому, что весь вечер он курсирует за ней по залу, обгладывая ее своими дурными мертвяцкими глазами, казавшимися такими оттого, словно все, что находится за ними, уже в двадцать лет отроду вымерло.              Почувствовав вдруг себя неимоверно от всего уставшей, Вероника вымученно улыбнулась еще нескольким непонятным ей шуткам и отошла от своей компании, нырнув в ответвляющийся от зала полутемный коридорчик. Коридорчик вел к ванной комнате, в которой Вероника надеялась найти укрытие от чужих глаз, но ванная оказалась занята. Подергав ручку, Вероника развернулась, решив попытать счастья на втором этаже, но тут же вздрогнула от неожиданности и замерла, увидев вставшего в проходе Жана Левинсона.              — Хей, — он приблизился, довольный произведенным эффектом. — Редко встретишь тут такую загадочную красотку. Как тебя зовут?              Вероника сморщилась, почувствовав тошноту, когда он коснулся ее талии и наклонил к ней лицо.              — Извини, дружок, — с отвращением проговорила она, — не могу сказать, а то в штаны навалишь, вонять будет.              — Ничего себе, еще и агрессивная, — неприятно скривился Жан Левинсон, чуть отпрянув от нее.              Вероника, преодолевая омерзение, вонзила пальцы ему в щеки.              — Я сама невинность. А вот если бы мой парень это сейчас видел, он бы тебе уши отстрелил, — прошипела она и со всей силы толкнула его в грудь: — Отвали!              Жан отшатнулся к стене, яростно скорчил лицо и оскалился:              — Но-но, дамочка, полегче!              — Я хорошо знакома с хозяином, — пригрозила Вероника. — Стоит только мне слово сказать, и тебя выкинут отсюда как драную вонючую псину.              Из ванной комнаты вышел мужчина и, посмотрев на происходящее, нерешительно остановился.              — Госпожа, он досаждает вам? — спросил он после некоторой заминки.              — Да, — раздраженно сказала Вероника и, обойдя его, закрылась в ванной.              Мужчины в коридоре перебросились напряженными голосами, но вскоре стихли. Закончив прислушиваться, Вероника села у стены на покрывающий пол ворсистый коврик, вытащила из кармана курточки прозрачное чудо-устройство и набрала Ирвену сообщение: «Мне нужно увидеться с тобой сегодня». «По личному делу», — подумав, написала она вдогонку.              Перечитав отправленное, Вероника смутилась от своего собственного тона, который теперь, при прочтении, казался ей слишком командным и вовсе лишенным той робкой и застенчивой нотки, с которой она это писала. Позлившись на невозможность передать на письме интонацию, Вероника отправила поясняющее сообщение: «Это просьба. Я буду очень благодарна». И добавила спустя несколько минут: «Ты приедешь?»              Ирвен не отвечал. Вероника прождала в ванной комнате около получаса, за которые успела обновить стершуюся о бокал помаду, еще сильнее начернить карандашом глаза, дважды собрать волосы в высокий хвост и дважды распустить их обратно, после каждого преображения почему-то нравясь себе все меньше. Дверную ручку уже несколько раз дергали, но Вероника и бровью в ее сторону не вела. Наконец кто-то постучал в дверь. Вероника с последней надеждой потыкала в выложенное на столешницу умывальника устройство, и в этот момент, словно подчинившись ее мысленному зову, пришел ответ: «Не знаю. Куда мне предполагается приехать?»              Она сначала раскрыла рот, коря себя за то, что не продумала такую важную деталь заранее, а затем бегло написала, подрагивая взбудораженными пальцами: «55-й километр Канорского шоссе». Ирвен с минуту помолчал и наконец ответил: «Жди».              Вероника выскочила из ванной, чуть не сбив с ног стоявшего у двери замминистра экономики, господина Бюваля, которого, в силу его громадного веса, сбить с ног бывало непосильной задачей, и умчалась к черному выходу, где оставила свой велосипед. Пятьдесят пятый километр находился на пути к перекрестку, с которого их забирали прошлым вечером, и Вероника запомнила номерной знак, мимо которого они с Велисентом тогда проезжали.              Она крутила педали, чувствуя себя бешеным зайцем, запертым в медленном неповоротливом колесе. Ей казалось, что при таких усилиях она должна преодолевать километр за километром в считанные секунды, но дорога почему-то едва тащилась ей навстречу. Ее легкие с надрывным свистом втягивали и выталкивали воздух, от которого уже саднило горло, но было не время себя жалеть: если Ирвен приедет раньше, то ждать ее он не станет.              Когда в свете велосипедного фонаря замаячила табличка с номером «55», сердце Вероники, казалось, и так выжатое до предела, забилось еще неистовее. Здесь ли он уже? Наблюдает ли за ней, растрепанной и всклокоченной, из темноты? Она остановилась у знака, безуспешно стараясь приглушить дыхание, и огляделась вокруг, покрутив руль велосипеда. Свет фонаря проявил серые стволы деревьев, шуршащих ветвистыми кронами где-то наверху, и затерялся в черноте между ними. Поблизости, ни с одной, ни с другой стороны дороги, никого не было.              Вероника выключила фонарь и сняла курточку, принявшись обмахивать себя ей как веером. К хлопанью куртки примешалось вдруг хлопанье крыльев где-то совсем рядом. Вероника замерла, прислушиваясь. Неизвестная птица несколько раз ухнула и замолчала. Вероника обернулась к чаще, повесив куртку на велосипед. Ей показалось, что темнота чуть шевелится, словно живая, и внутри нее что-то материализуется и исчезает. Веронику сковало страхом от мысли, что прямо перед ней, в этой темноте, может быть что угодно — и она не знала бы об этом, даже будь это что угодно в одном метре от нее. Она опасливо вытянула перед собой руку, но нащупала только пустой воздух.              Собравшись с духом, Вероника сделала несколько шагов вперед и тут услышала какой-то монотонно шелестящий асфальтный звук позади и сбоку. Она повернулась: по дороге, освещенной слабым лунным светом, что-то двигалось в ее сторону. Плавная и медленная тень, прокурсировав ровно к тому месту, где Вероника бросила велосипед, остановилась, распрямилась и расклеилась на две части.              — Я здесь, — с металлическим отзвуком сказала та часть, в которой Вероника теперь признала Ирвена.              Она подошла, разглядев, как странным, окольцовывающим движением ладоней от затылка к лицу он снимает с головы черный шлем, — и сразу вспомнила, что похожим маневром он снимал вчера свои невидимые очки. Второй частью тени оказалось что-то вроде гладкого мотоцикла без руля и с широкими колесами. Шлем, или то, во что он сложился, Ирвен убрал куда-то рядом с сиденьем.              — Ты не будешь ругаться, что я в юбке? — осторожно спросила Вероника. — Я была на вечере. Я не планировала сегодня…              — Что случилось? — перебил ее Ирвен уже своим обычным голосом.              — Я там не могла больше находиться, — сказала Вероника, помедлив. — Мне всегда нравилось там, но сегодня… Все кажется какой-то ерундой, все эти шутки и разговоры. И люди… как будто фальшивые. С тобой это все по-другому. — Она посомневалась несколько секунд и продолжила: — Ты как будто единственный настоящий.              — Ты меня сюда позвала, потому что тебе не понравилось на какой-то там вечеринке? — уточнил Ирвен, и ей показалось, что в его голос вернулись металлические нотки.              — Нет, — быстро ответила Вероника, вздрогнув от пробежавшегося по спине холодка. — Не только. Я просто… Я думала много о том, что происходило в последние дни. Начиная с… дня нашей встречи. И потом вчерашний инцидент. И потом все то, что… Все то, что о тебе говорят. Мне это не дает покоя, и я хотела спросить. Потому что… мне нужно знать. Ты ведь… ты убивал людей?              — Да, — сказал Ирвен прозаично, даже не моргнув.              — Но ведь только плохих людей? — чуть смешалась Вероника.              Он развел руками, как будто не понимая вопроса:              — Я не судья.              — Но… — Вероника запнулась, пытаясь правильно сформулировать мысль, — как ты принимаешь решение?              — Решение было принято, когда я взял в руки пистолет, — по-прежнему бесстрастно сказал Ирвен. — У меня нет привилегии раздумывать перед выстрелом. Это я или они. Это они или ты. Все сводится к простому инстинкту.              Вероника молчала, задумчиво опустив глаза.              — Не те гуманистические идеалы, на которые ты рассчитывала? — спросил вдруг Ирвен с легкой поддевкой.              — Нет, я поняла… — проговорила Вероника медленно, словно не поняла еще до конца, но рассчитывала уже вот-вот понять. — Ты защищаешь жизнь.              Ирвен внимательно посмотрел на нее, моргнул и присел сбоку на свой мотоцикл, вытянув ноги.              — Ты знаешь, когда зародился гуманизм как движение? — спросил он, скрестив руки на груди и как бы выражая этим, что собрался задержаться.              Вероника оживленно вскинула к нему голову. Его глаза теперь непривычным образом были на одном уровне с ее глазами — и это будто делало его чуточку более досягаемым.              — Я знаю, что оно очень старое, — выпалила Вероника задрожавшим от волнения голосом.              — М-м, — неопределенно кивнул Ирвен, — оно старее нашего календаря. Оно зародилось примерно два столетия назад.              Вероника затрепетала, чувствуя себя подошедшей к порогу тайной комнаты, где готовилось ее посвящение в недоступное прежде знание. Нетерпеливо заглядывая в замочную щелочку, она смогла выговорить только какой-то восхищенный вздох.              — А ты знаешь, сколько лет насчитывает человеческая история? — спросил Ирвен.              Она мелко потрясла головой.              — Тысячи, — ответил он. — Ты представляешь, что это вообще такое? Ты-ся-че-летия. А люди только начали достигать этой идеи двести лет назад. Почему так?              — Потому что оно было запрещено… как сейчас? — неуверенно предположила Вероника.              Ирвен опустил кончики губ в странной улыбке, и ей показалось, что он сейчас рассмеется.              — Нет, — ответил он, не рассмеявшись. — Просто никому этого в голову не приходило.              Вероника замерла, сбитая с толку, словно только она зашла внутрь тайной комнаты, как та сразу же выплюнула ее обратно. Вокруг нее снова был глухой дремучий лес, в темноте которого что-то неуловимое ухало и перекрадывалось с ветки на ветку.              Ирвен, как от скуки, чуть покачнулся и оперся обеими руками на мотоцикл по бокам от себя.              — Видела когда-нибудь пустыни в учебнике по географии? Или вас географии уже не учили?              — Видела, — непонимающе кивнула Вероника.              — Представь, что ты живешь в такой пустыне, — сказал Ирвен. — У тебя песок вместо почвы и нет воды, а солнце все поджаривает как на сковородке. Подумала бы ты вырастить в таком месте тюльпан?              — Наверное, нет, — ответила она, вроде бы начиная теперь осознавать, что он имеет в виду.              — Наверное, нет, — повторил Ирвен и помолчал, а затем снова ввел ее в замешательство: — Но твоя бабушка растила на этой земле тюльпаны. Земля тогда была зеленой и воды было везде предостаточно. И ты видишь на старых фотографиях, какой красивый цветущий сад был у твоей бабушки. Наверное, тогда бы тебе захотелось вырастить тюльпан?              — Наверное… — после паузы сказала Вероника.              — Но как? — вдруг спросил Ирвен и уставился на нее, будто ожидая, что она выложит ему четко продуманный план действий.              — Я не знаю… — пробормотала Вероника.              — Вот и я не знаю, — сказал Ирвен, как-то очень искренне пожав плечами. — Ты пытаешься. Ты вскапываешь песок. Роешь ирригационные каналы. Ты делаешь ошибки. Ты делаешь то, что из всего невозможного кажется тебе чуть менее невозможным, чем остальное. И этот пустынный тюльпан — этот призрачный пустынный гуманизм — даже не зерно еще, а только одна идея зерна — это единственное, что может сейчас здесь прорасти. О красных лепестках и зеленых листочках не идет пока и речи.              Он замолчал, но его глаза продолжали испытывать ее, словно проверяя, способна ли она воспринять и выдержать всю правду. Наконец, как придя к какому-то решению, он продолжил:              — Я делал вещи, о которых я жалею. Которые не были неизбежны. В которых я не защищал ничью жизнь. Я был в сложных отношениях с миром и с собой тогда и направил свое доверие не на тех людей. Это осталось давно в прошлом, но прошлого не изменить. Теперь… — он на мгновение затих, словно внутренне к чему-то подготавливаясь, — теперь мне следует лишь покончить с этими людьми раз и навсегда. Но сначала мне нужно знать наверняка.              — Нужно знать что? — не поняла Вероника. — И кто эти люди?              — Нужно знать, что это те же самые люди, которые совершили покушение на вас, — ответил Ирвен.              Вероника подступила к нему, чтобы получше разыскать очертания его лица в темноте.              — Это… будет опасно для тебя? — спросила она с беспокойством.              Ирвен безразлично пожал плечами.               — Не опаснее, чем мой вчерашний день. Или позавчерашний. Или сегодняшний.              Вероника помолчала несколько мгновений. Сердце гулко заходило у нее в груди, будто примагниченное и раскачанное его голосом, и какое-то легкое, мечтательное желание облекло ее своим шелковистым флером.              — Я не все сказала, почему я написала тебе, — заговорила она, стараясь не пропустить в голос дрожь. — Там был парень на этом вечере… и он…              Ирвен подождал и наконец спросил, когда она не продолжила:              — Что он?              — Он хотел поцеловать меня, — сказала Вероника и, едва сомкнув губы, сразу же принялась высматривать в Ирвене реакцию.              Но лицо Ирвена, к ее разочарованию, совсем не менялось.              — Ты красивая девушка, я уверен, что многие этого хотят, — спокойно сказал он, помолчав.              Вероника, отчаявшись на следующий шаг, коснулась ладонями его локтя и вкрадчиво спросила:              — А ты?              Ирвен вдруг обидно фыркнул, развеяв ее шелковистый флер.              — Ты пьяна, — покачал он головой.              — Почему ты так решил? — внутренне наежившись, спросила Вероника.              — У меня есть глаза, уши и нос, — ответил он.              Не желая так легко принимать поражение, Вероника продолжила наступать:              — А если бы я не была пьяна?              Его лицо оставалось серьезным — или она дорисовала его таким в темноте, потому что другого он ей почти никогда не показывал. Луна, зависшая над лесом по другую сторону дороги, серебрила по кромке его силуэт и матово отблескивала на черных волосах. Он должен был видеть ее гораздо лучше со своего места — ее пылкие глаза и атласные губы, ее маленькую белую футболку и разгоряченную упругую кожу там, где у футболки был вырез. Он должен был думать о ней, она знала, что он должен.              — Тогда я ответил бы, — сказал Ирвен.              — А что бы ты ответил? — спросила она и замерла, подобравшись.              — Я бы ответил «да», — сказал он.              В животе у нее все моментально перевернулось. Эта душная глухая ночь вдруг стала самой счастливой ночью в ее жизни, и этот страшный скрипучий лес — самым чудесным местом на свете. То, что он ей сказал, нельзя было понять по-другому. Он сказал это не для того, чтобы ее не обидеть, и сказал это не для того, чтобы она отстала. Он сказал это глядя ей в глаза, откровенно и прямолинейно. Потому что он хотел, чтобы она знала.              В тишине различился легкий, едва слышный вибрирующий звук. Ирвен посмотрел на свое запястье.              — Мне нужно ехать, — сказал он, вставая с мотоцикла; Веронике пришлось на шаг отойти. — Возвращайся домой. Здесь небезопасно.              — Я вернусь, — ответила Вероника, как бы соглашаясь, но, сказав это, сама не поняла, куда хотела вернуться.              Ирвен коротко обернулся, посмотрел на нее черным стеклом своего шлема и снова слился с мотоциклом в сплошную тень. Тень бесшумно стартовала, покатилась, разгоняясь, и вскоре скрылась из виду.