Обыкновенный преступник

121-й год по календарю Вечного (Верного) Пути

      Тяжелая чугунная подставка для зонтов, с налипшими на нее картофельными очистками и измазанная в чем-то вроде застывшего ежевичного йогурта, была извлечена из мусорного бака оперативно приехавшей дежурной бригадой, упакована в пластиковый пакет и той же ночью оформлена в хранилище улик Центрального Управления полиции, откуда к утру поступила на рабочий стол ведущего врача-криминалиста Управления — худощавого и угловатого, своим видом неопределенно застывшего между тридцатью и пятидесятью годами, господина Локуста.       И здесь-то, у этого стола, окруженного гниловатым запахом с примесью формалина, успехи детектива Эндмана Киртца и подошли к концу.       — Даже не рассчитывайте, Киртц, — сказал ему господин Локуст, без результата дергая рукава халата в попытке дотянуть их до запястий. Этим утром он снова по ошибке нацепил халат своего ассистента и пока еще не успел этого сообразить. Киртц никогда не торопил его, позволяя ему дойти до осознания естественным образом. — На ближайший месяц анализатор уже занят кровью с дела Ибри по телохранителям, а там, глядишь, опять что-то срочное понадобится.       — Месяц? — изумился Киртц. — Там что, целую толпу расстреляли?       — Нет, — мотнул головой Локуст. — Предварительно, по группе крови, подозрения на одного неизвестного.       — А с каких тогда пор у нас анализы по месяцу вместо недели проходят? — насел детектив.       — А с тех самых пор, как второй компьютер отказал из-за жары — переплавился буквально, не слышали? — сказал Локуст, замучившись наконец теребить рукава и оставив их в покое. — И на первый теперь нагрузку тоже в два раза велено было снизить, иначе так вообще без ничего останемся.       Детектив с немой яростью выдохнул и, постояв, снова раскрыл рот:       — А от…       — Отпечатки возьмем, не переживайте, — с заверением перебил его Локуст. — Проведем полное исследование. Но если уж я могу выразить свое мнение, детектив… — он помедлил. — Тело-то где? Тела-то нет. Такое количество крови на необратимые повреждения само по себе не указывает. Этот человек может быть совершенно живой и ходит там где-нибудь, а вы вот тратите…       — Ходит, лежит, сидит или висит — это мы уже в процессе следствия установим, — отрезал детектив. — Тратами заведует бухгалтерия, а вам совсем другим заниматься положено.       — Я же вам как друг… — после секундного замешательства оскорбился врач, но Эндман слушать его дальше не стал.       «Друг нашелся, тоже мне, — сказал он про себя, выходя из кабинета. — Анализатор давай, тогда и поговорим».       То, что улик для скоропостижных выводов было, без сомнения, недостаточно, Киртц понимал и сам. Однако интуиция вела его — длинным, непредсказуемым, погруженным в туман лабиринтом, и не какому-то там ведущему врачу-криминалисту было ставить под сомнение этот путь.       Вооружившись своей интуицией как никогда основательно, словно желая раз и навсегда доказать всем ее безошибочность, вплоть до самого обеда детектив кружил с картой по Второму Восточному району, заглядывая в подвалы, незаметные проулки и даже широкие сливные трубы Гладенского химзавода, на территорию которого пробрался через хлипко заделанную дыру в заборе. Но неопознанных тел, как нарочно, нигде не показывалось.       К обеду, растратив всю интуицию и вдохновившись вместо нее какими-то совсем посторонними чувствами, детектив пришел к хорошо знакомому комплексу апартаментов и остановился у входа. Постояв, он почти уже сделал шаг вперед, как вдруг внутри него взвыло осознание какой-то проблемы, какой-то вопиющей неправильности. Детектив пристальным изучающим взглядом посмотрел на клумбу рядом с крыльцом.       На второй этаж он поднимался, держа в руке разваливающийся в стороны букет из свежесрезанных красных и желтых тюльпанов. Перед дверью с номером «18» он критически осмотрел цветы и, руководствуясь своим расплывчатым эстетическим чувством, попытался реорганизовать букет в нечто более приятное глазу. Удовлетворившись наконец составленной композицией, он постучал.       Дверь не открывали. Наученный опытом, Эндман терпеливо ждал, не решаясь постучать во второй раз — ведь даже первый вышел таким громким и напористым, что детектив и сам устыдился своей наглости. Но время шло, и наконец его прошло так много, что некоторые тюльпаны снова куда-то наклонились и перекосились, разрушив задуманную детективом композицию. Раздраженный таким поведением цветов, он кое-как их поправил и все-таки занес руку, чтобы повторно постучать. В этот момент клацнул замок. Эндман, повинуясь какому-то паническому рефлексу, спрятал занесенную руку за спину.       В приоткрывшемся дверном проеме возникло бледное, по-утреннему слегка припухшее лицо с неравномерным румянцем на щеках и сонным взглядом посмотрело на детектива, заставив сердце того стучать так сильно, что позавидовали бы кофезаменители всех возможных сортов. Эндман набрал в легкие воздуха, приготовившись заговорить, но Лайсон, словно разом проснувшись, вдруг схватил его за руку, в которой был зажат букет, и рванул на себя, затащив внутрь апартаментов.       — О господи! — с непривычной резкостью воскликнул он, захлопнув за детективом дверь. — Не приходите сюда с цветами!       — Это… — Киртц растерянно посмотрел на букет. — Это, может быть, просто улика.       Лайсон, походя на строгого родителя, требующего у ребенка отдать без спросу взятую вещь, безжалостно протянул вперед руку. Киртц, представлявший себе вручение цветов совсем по-другому, разочарованно передал их Лайсону и почувствовал даже легкий ветерок, с которым тот сомкнул свою ладонь и выхватил у него букет.       Чуть подрагивающей рукой Эндман расстегнул воротник рубашки, сдавивший шею, и только теперь огляделся по сторонам. Комната, в которой он оказался, совмещала в себе прихожую, укрытую наполовину тонкой загородкой, гостиную и кухню. Сквозь окно в противоположном конце комнаты и светло-бежевые задернутые занавески с улицы проникал рассеянный свет и падал на стоящий вдоль стены диван на косых деревянных ножках и раскиданные по нему подушки. Напротив дивана, у другой стены, теснились тумбы с кухонными приборами, шкафы и полки, занятые посудой и какими-то баночками. Посередине комнаты стоял бледно-зеленый прямоугольный стол с четырьмя такого же цвета стульями вокруг него.       На этот стол Лайсон и положил охапку тюльпанов, а затем повернулся к детективу, вставшему у загородки на границе прихожей, и, поправив полы своего синего махрового халата, скрестил руки на груди.       — Что вы хотели? — несдержанно спросил он.       — Я хотел перед вами извиниться, — с достоинством ответил детектив, надеясь хоть в чем-нибудь сохранить достоинство. — Это было оскорбительно с моей стороны — предложить вам деньги.       — Отчего же? — не смягчаясь в чувствах, сказал Лайсон. — Деньги — это то, за что я работаю.       — Оскорбительно, — повторил детектив, — потому что моя любовь к вам чиста и…       — Любовь? — перебил его Лайсон, скривившись, как будто произнося не «любовь», а, по меньшей мере, какое-то нецензурное ругательство.       — Именно так, — невозмутимо подтвердил Киртц. — Я вас люблю.       — Вы сумасшедший человек, детектив, — строго и серьезно сказал Лайсон.       Киртц молча замер, пораженный в самое сердце. Он был готов умереть прямо здесь, на пороге с прихожей — трагически погибнуть, отвергнутый и уничтоженный, растерзанный жестоким колким взглядом серых глаз. Нет, просить пощады у этих глаз было бессмысленно. Надеяться — было бессмысленно.        Лайсон, моргнув, опустил взгляд и тихо вздохнул.       — Простите, — сказал он. — Это тоже было… кхм… грубо с моей стороны.       Детектив встрепенулся, не уверенный теперь, стоит ли трагически умирать или уже не стоит — и сердце его вновь возбужденно засуетилось. Лайсон обернулся через плечо и посмотрел на тюльпаны.       
— Это вы… здесь у подъезда срезали?       — Да, — гордо ответил детектив. — Вы достойны лишь самых свежих цветов.       — О-о-ох… Госпожа Борелль с вами вовсе не согласится, — удрученно сказал Лайсон. — Нет, детектив, я искренне надеюсь, что никто вас здесь не видел.       — Да пусть она только посмеет не согласиться, эта старая форель, я упрячу ее в тюрьму по обвинению в беспрецедентной глупости и чудовищном надругательстве над законами здравого смысла, — воинственно заявил Киртц.       Лайсон несколько раз кивнул:       — Этого-то я и боюсь.       — Что ж, тогда я… — смутился детектив, — тогда я оставлю ее со своей глупостью на свободе — это ли не величайшее наказание для нее?       — Вероятно, — ответил Лайсон, лишив голос всякого выражения.       Он выжидающе посмотрел на Киртца, не иначе как приготовившись стойко встретить его следующую реплику, но тот молчал, и Лайсон, наугад поправив чуть растрепанные волосы, отвел взгляд в сторону, задумавшись о чем-то своем. Постояв так, он взял оставленную на столе чашку на блюдце и вместе с блюдцем отправил ее в посудомоечную машину.       Эндман же чем дольше стоял на пороге этой затихшей, пригретой солнцем комнаты, тем больше не хотел никуда отсюда уходить. Казалось, он уже врос в этот порог ногами. Ему не нужно было и дальше — достаточно было здесь. Он был бы верным сторожевым псом этого жилища, он отгонял бы всех непрошеных визитеров, любопытных соседей и госпож Бореллей. Он спал бы на чистом и аккуратном придверном коврике и чувствовал бы себя гораздо лучше, чем в своей постели.       — Я не знаю, что сказать, — сказал Лайсон, нарушив затянувшееся молчание.       — В таком случае позвольте мне… — начал детектив.       — Вы любите меня, — перебил Лайсон, все-таки найдя что сказать. — Меня — это кого? Кто я? Вы меня даже не знаете.       — Да, что ж, вы правы.       — Вы любите кого-то, может быть, но не меня.       — Да, вы… — Киртц опустил голову. — Вы действительно правы…       — Я прав? — с новой силой возмутился Лайсон. — Почему я прав? Может быть, я не прав. Почему вы со мной соглашаетесь? Вы только что так уверенно заявляли мне совершенно другое.       Эндман смотрел на серый коврик у себя под ногами. Ему хотелось делать то, что он знал и умел, то, в чем он разбирался. Блюсти, охранять, защищать — это было бы так просто. Если бы только ему позволили. Но здесь не нужен был пес. Никому не нужен был пес. И даже Саре, прожившей с ним пятнадцать долгих лет, не нужен был пес. Ей нужен был человек. Эндман поднял голову от коврика и со странным чувством, как будто преодолевая невидимую преграду, сказал:       — Я бы хотел узнать вас.       — И как вы себе это представляете? — спокойнее спросил Лайсон. — Если я какой-то там ваш свидетель, разве по правилам вам не запрещено вступать со мной в личные отношения?       — Правила… — сказал Эндман с презрением и сделал какое-то досадливое движение рукой, словно смахивая что-то, витающее в воздухе. — Я… никогда не лежал к ним душой. К тому же если вы говорите правду о том, что не контактировали с обвиняемым столько лет, то из свидетелей вас смело можно исключать.       — О, — усмехнулся Лайсон, — мне кажется, вы лукавите, детектив. Да, я говорю правду, я-то знаю это наверняка. Но откуда знать об этом вам? Какой же из вас был бы полицейский, если бы вы так легко верили людям на слово? И как с учетом этого доверять мне вам? Что это все, — он развел руками, — если не какая-то изощренная игра с вашей стороны, потому что вы все еще надеетесь, что я выведу вас на Ирвена?       — Это не игра, — твердо сказал детектив. — Ирвен Эберхарт, скорее всего, уже мертв.       — Мертв? — Лайсон раздвинул брови. — Почему вы так считаете?       — Он либо мертв, либо давно покинул страну.       — Что ж, — тихо сказал Лайсон, помолчав. — Он… всегда мечтал о путешествиях.       — Я сомневаюсь и в том, что он вообще когда-либо был значимой фигурой в чем-то, — подумав, сказал Киртц. Лайсон, смерив его недолгим взглядом, отвернулся и отошел к окну, чуть отодвинув сбоку занавеску. Эндман продолжил ему в спину: — Вы знаете, как было сделано то фото, самое известное его фото?       Лайсон открыл форточку и присел на край подоконника, скрестив вытянутые вперед ноги, затем вытащил из лежащей на подоконнике пачки сигарету и, прикуривая ее, чуть шепеляво сказал:       — Откуда же мне знать, детектив?       Пола халата, медленно ползшая вниз, наконец свалилась с его колена, и Лайсон лениво закинул ее обратно.       — Это фото, — сказал Киртц, ощущая какое-то повышенное слюноотделение, — было сделано в момент или, вернее, прямо перед моментом покушения на Дуарта — Председателя Комиссии. Вы, наверное, помните тот взрыв в его доме.       — Не интересуюсь ни взрывами, ни политикой, — пожал плечами Лайсон.       — Так вот, это фото… — хотел продолжить детектив.       Лайсон прервал его:       — Не кричите через комнату, проходите. — И показал длинным изящным пальцем на коврик: — Обувь снимите.       Детектив нерешительно посмотрел на коврик, как будто ожидая от него какого-нибудь знака или, может быть, разрешения. Покинуть, бросить позади все привычное и знакомое и переступить черту в неизвестность — или же остаться здесь, на этом островке безопасности, с твердым знанием своего назначения в жизни? Коврик знаков не подавал. Детектив поднял голову и взглянул в лицо неизвестности — слегка удивленное и внимательно следящее за ним своими загадочными серыми глазами. Эти глаза манили его, кисти с изящными пальцами манили его, складки махрового халата будоражили душу. Эндман уверился: сопротивляться им было невозможно.       Он разулся, оставив ботинки на коврике, и, отметя все сомнения, шагнул вперед.       — Присаживайтесь, — Лайсон показал на один из бледно-зеленых стульев, и детектив, не теряя времени и решимости, отодвинул стул от стола, по которому так и были рассыпаны неприкаянные тюльпаны, и сел. — Вы говорили?..       Эндман, с трудом вспомнив, словно это было в прошлой жизни, о чем он говорил, наконец продолжил:       — Так вот, это фото… было сделано уличным фотографом, туристом из небольшого города, который проходил мимо. Но было оно такого хорошего качества и так отчетливо запечатлело в анфас лицо обвиняемого, что стало буквально лучшей имевшейся у нас фотографией какого бы то ни было непойманного преступника. А было это потому, что этот турист — естественно, даже о том не подозревая, — использовал контрабандную камеру, за что, разумеется, был немедленно арестован, когда пришел в участок с распечатанными фотографиями и сообщил об инциденте. Но фото было такого превосходного качества, что, несмотря на его незаконный характер, решено было его оставить и даже размножить, чтобы довести до общественности.       Лайсон с серьезным немигающим взглядом слушал детектива, выражая что-то неопределенное слегка приподнятой бровью.       — Так вот, — продолжал Киртц, — фотографий этих была у туриста целая серия. От момента, как Эберхарт выходил из магазина с пачкой сигарет «Заводила» в руке, до момента, как он, оборачиваясь на фотографа, бежал к черному фургончику, припаркованному у дома Председателя, на котором, как позже установили, приехали и скрылись террористы. Пробовали ли вы когда-нибудь сигареты «Заводила», Лайсон? — неожиданно спросил Киртц.       Лайсон слегка помотал головой.       — Думаю, что неспроста, — кивнул детектив. — Как вы считаете, мог ли Ирвен Эберхарт курить эти сигареты?       — Вряд ли, — ответил Лайсон.       Детектив победоносно вздернул подбородок, приготовившись выдать развязку.       — В расследовании этого дела я официально не участвовал. Но, с моей точки зрения, мы имеем здесь не больше, чем обыкновенного мальчика на побегушках. Происходит моя точка зрения из того, что я никогда не видел молодого человека, курящего сигареты «Заводила», к какому бы социальному классу этот молодой человек ни принадлежал. По той простой причине, что в них содержится столько яда, что, не прокуривая свои легкие в течение как минимум двадцати лет, ими невозможно даже затянуться, чтобы тут же не начать отхаркивать смолу. Так что, вероятнее всего, Ирвен Эберхарт был отправлен за сигаретами кем-то другим, а это, в свою очередь, означало бы, что он не только не может быть высшим в иерархии, а, по всем признакам, на тот момент он был там самым низшим. Конечно, это было много лет назад и с тех пор он мог бы продвинуться, вот только… Ни один теракт, который был приписан ему в дальнейшем, ни одного свидетельства его участия на самом деле не имел. И ни один из пойманных впоследствии террористов даже после жесточайших допросов не мог выдать о нем достоверной информации. Скорее всего, никто ее просто не знал. Более того, с тех пор не было никаких подтверждений даже тому, что он вообще жив. Итого что мы имеем? Мы имеем один теракт восьмилетней давности, резонанс с его родителями и Бакстом Реймондом, а также удачно пойманный эффектный кадр. Общественное негодование сделало Ирвена Эберхарта своего рода антизвездой. Но делает ли это его главной криминальной фигурой в государстве? Нет, я так не думаю. Расходная пешка с лицом, известным на всю страну. Кому это нужно? Если они и пожалели избавиться от него самым простым способом, то уж точно сплавили его за границу.       Детектив закончил, и повисшая тишина, как писк невидимого насекомого, зазвенела у него в ушах.       — Мой бог… — наконец сказал Лайсон, выдув изо рта дымные завитки, тут же рассыпавшиеся в воздухе. — На кой черт, простите, вы его ищете тогда?       — Я лишь… — детектив замялся, — выполняю приказы начальства.       Лайсон вздохнул, искоса на него посмотрев.       — Правила, значит, не соблюдаете, но приказы выполняете?       — Я… — Эндман был уверен, что его лицо зарделось как только что включенная мигалка на крыше полицейского автомобиля. — Это… исключительно ради разнообразия, чтобы не быть предсказуемым. А так вы не подумайте, еще не изобрели столько приказов, сколько я в состоянии не выполнить!       — Не представляю, зачем мне об этом думать, — сказал Лайсон, впервые вдруг за весь разговор улыбнувшись.       — Чтобы вы… — сердце детектива расцвело и робко задрожало при виде этой улыбки, — чтобы вы вот так улыбнулись, разве этого не достаточно?       Лайсон мягко усмехнулся, прикрыв глаза, и, помолчав, сказал:       — Допустим, что я вам верю. Допустим, что у вас нет никаких скрытых мотивов. Но… помните, я при первой встрече вам сказал, что сторонюсь неприятностей?       — Я помню каждое ваше слово, — вставил Киртц, хотя вопрос звучал риторически.       — Скажите, детектив, ассоциируете ли вы себя с неприятностями?       Мысли застряли у Эндмана в глотке, и сквозь нее теперь не могло пройти ни звука.       Да, он ассоциировал себя с неприятностями. Он не просто ассоциировал себя с неприятностями, он гордился этой ассоциацией как докторской ученой степенью, как Орденом Вечного почета за заслуги перед общественностью. «Неприятности пришли за тобой» — так могло бы звучать его жизненное кредо, выбитое у него на груди в подпольном татуировочном салоне. И теперь его переиграли. Теперь его обхитрили. Использовали его же силу против него самого.       Киртц не мог вымолвить ни слова, чувствуя себя пойманным в капкан.       — М-м, вот и я об этом, — сожалеюще цокнул Лайсон.       Эндман понуро поднялся со стула, опершись кончиками пальцев о стол.       — Да, вы правы, я… вижу свою ошибку, — проговорил он. — Это вам совершенно не подходит. Я вам совершенно не подхожу. Что ж, в этом случае я не посмею вас больше тревожить.       Лайсон, некоторое время посмотрев на детектива, как будто желая что-то сказать, в результате лишь хмыкнул и отвернулся к пепельнице, вмяв в нее сигарету. Киртц вернулся к порогу, обулся и, обведя комнату безутешным взглядом неизлечимо больного человека, вышел за дверь.       Оставшись по другую сторону двери один, Лайсон подхватил со стола тюльпаны и бросил их в мусорную корзину.