Район №9

Хенджин очень любит Минхо, правда. Всегда любил, и всегда будет любить. Уже на подсознательном уровне получается, если честно. Парни знакомы столько лет, сколько всех рук и ног не хватит, чтобы сосчитать. Правда, не хватит только в том случае, если на всех конечностях будут отсутствовать примерно четырнадцать пальцев. В общем, знакомы они, уж точно не с самого детства.        И все равно, как и сказано выше — Хенджин очень любит Минхо. Даже тогда, когда тот безустанно ворчит и очень часто обижается. Даже тогда, когда наотрез отказывается мыть посуду, заставляя «самогокрутогоихорошеголучшегодруга» Хенджина, любезно сделать все самому.        Даже тогда, когда Минхо, пьянеющий от первого стакана алкоголя, заваливается на чистую кровать Хвана в уличной одежде, после очередной гулянки.        И все бы ничего, но в итоге, Хван все равно летит к своему другу (или квартире, которую потом просто не хочется отмывать) на помощь, с неоново-розовым тазиком в руках. И не важно, что все это сопровождается угрожающими криками: «Блять… Да как так можно нажраться!..» «Нет! Только не на пол». В общем — Перебрал.        — Хенджин-а… Я тебя так люб-… — конечно любит. А еще, невероятно вкусно готовит. Это наверное единственная причина, почему Хенджин сейчас терпит неимоверную вонь, ищет нужные таблетки в полке и представляет, как будет стирать всю постель на следующий день, ведь даже от существования единой клеточки друга здесь, хочется выдраить всю квартиру. Хотя, скорее, он заставит это сделать самого Минхо, прибедняясь тем, что тот мучал его пол ночи.        Ладно, как бы сейчас не ворчал Хенджин, все-таки — Минхо классный. Брюнет навряд ли выжил бы без него. Друг он хороший, смешной, веселый. Выручает практически всегда. Невероятно занимательное, даже его постоянное смущение с каждого лишнего комплимента или жеста. И, особенно, очень подозрительно охуенные у него губы, которые довольно приятно выцеловывать. От скуки, чаще всего.        — Знаю, Минхо, — ворчит под нос, а в руках переливается кристально холодная вода, что скоро окажется в желудке черноволосого, вместе с каким-то чародейным порошочком, что похож больше на сладкую шипучку, чем лекарство. — Только попробуй завтра приблизиться ко мне со своим перегаром.        Хенджин угрожал уверенно, все равно продолжая заботиться о друге. Хотя, он даже не подозревал, что через час, после того, как помоет себя и Минхо, уже безмолвно, и невероятно быстро, заснет в своей кровати, укрываясь чистым одеялом с медведями и чужими руками вместе с томным дыханием мирно сопящего, пьяного друга.        Парни редко засыпали в одной кровати. За исключением тех дней, когда они утопали, бесстыдно занимаясь непристойностями какую-то часть ночи, после чего, почти всегда у обоих, возникало непреодолимое желание закрыть глаза только в обнимку с кем-то.       

***

       Под утро, чуть не задохнувшись, то ли от жары, то ли от чужого веса на себе, Хенджину пришлось выбраться с приятного сна, чтобы хотя бы попытаться скинуть невероятно тяжелые ноги со своего живота. Казалось, за ночь, своим весом, Минхо смял желудок Хвана в плоский комок органов.        Бурча что-то под нос, осознавая, что сон уже перебили, Хенджин отодвигается от Минхо, успешно и жестоко, полностью отбирая одеяло у друга, заставляя того проснуться.        — Ты че… — глазки один за другим разлепляются, словно покрыты чем-то вязанным и тягучим, отказываясь полностью просыпаться. Минхо притуляется поближе, в нежелании чувствовать на себе утренний, невесомый холодок и мурашки по коже.        В бок темноволосого прилетел ощутимый толчок, пока Ли агрессивно пытался передвинуться.        Не слова не проронив, Хенджин резко дернул ногой, пяткой задевая чужое бедро, в попытке отомстить.        — И это доброе утро? А поцеловать?        — Много хочешь. Иди постель стирай, дурень, — тело парня шатается и дергается, пока он безуспешно пытается укрыться пустым пододеяльником. Потому что одеяло уже давно скомкалось и поселилось где-то в ногах, а потому, приходится довольствоваться лишь тем, что есть. — Знаешь же, что не умеешь пить.        — Знаю… Ну…        — Без «ну».        Хенджин бурчал словно суп на плите. Они оба испытывают невероятное влечение к этой привычке, но несмотря ни на что, всегда быстро переставали дуться. Минхо лишь попытался придвинуться сзади вплотную, чтобы обхватить своего друга за талию. Обхватить, склеиться вместе, и как можно сильнее сжать, выдергивая из того какой-то нечленораздельный звук.        — Задушишь! — Хван крепко схватился за обе руки Минхо, в попытках выпутаться со столь крепких и довольно неприятных объятий. Минхо регулярно занимался спортом и танцами, в отличии от самого Хенджина.        Нет, конечно, по словам Хвана: ходить много раз от холодильника до комнаты, чтобы, по просьбе друга, принести очередную его «хотелку» — тоже своего рода спорт. Но все же — Минхо сильнее.        — Задушу, — ухмыльнулся. — Я спать уже не хочу, давай кушать, а потом, так уж и быть — закину я твою постель в стирку, принципиальный ты мой, — ослабил хватку, скорее, чтобы оставить маленький и призрачный чмок в районе чужого затылка, посылая опосля прозрачную ромашку.        — Утренний недостаток внимания или что? — Хенджин конечно любил всевозможные, разновидные прикосновения. И неважно — есть ли в них сексуальный подтекст. А он и не всегда должен быть. Прикосновения мягкие, как сумерки, или призрачные — Хенджин абсолютно все любил, наверное даже гораздо больше самого Минхо, ведь друзья они всегда, ну уж чересчур тактильные.        Но по какой-то причине, именно сейчас, в желудке решила проснуться и разреветься внутренняя язвительность (она, конечно, и не засыпала, но видимо сегодня обострение). — может тебя еще за ушком почесать?        А в глазах напротив, на секунду затанцевали огоньки, отлепилась утренняя хмурь, после чего вырезалась та самая противная и саркастичная ухмылка.        — Почеши, — самая ожидаемая вещь, что мог пропеть Минхо, но видимо, Хван об этом раньше не смог подумать.        Глаза непроизвольно закатились, на секунду поглядывая в окошко в мозгу, и лицо скривилось в отвращении, будто Минхо попросил нечто, что стало поистине противным в жизни Хенджина, — а пощечиной тебя не почесать?        — Ой, не притворяйся, будто тебе не нравится, — быстро сдался, выдавая мимолетный, певучий смешок. Провалился в беззлобную подушечку, и делает вид непринужденного засыпающего человека. — Я кушать хочу.        — Ну так иди готовь, ты же куховарочка, — Хенджин уже удобно расположился на постели, успешно уложив ноги на чужое тело.        — Мог бы и по-другому выразить благодарность за то, что я тебе не даю сдохнуть от голода, — слегка поменял позу, схмурив носик от попавшей пыли, глаза устремил в телефон, а руку в шелковистые волосы друга. Знал же, как ему это невероятно сильно нравится.        Желание вставать покинуло обоих парней, но всё же, добросердечный, хороший и самый лучший (если верить бесстыдной лести Минхо) Хенджин, согласился насыпать чего-нибудь съестного. И делал он это так быстро, как позволяло сознание и мышцы, чтобы как можно больше сократить время провождения в холодном воздухе, где по какой-то причине отсутствовало одеяло.        Хоть и не отличалось от тысячи предыдущих, все-таки это утро оказалось хорошим. Особенно в компании бескрайнего лоскутного мира, вкусной еды на языке, и такого надоедливого но славного Минхо.        Парни лишь навечно прилепили глаза в очередное бессмысленное видео на ютубе, доедая все вкусности и заметно расплываясь и растворяясь, пуская корни в кровать.        — Хочу целоваться, — Хенджин ухватился пальцами за край холодной тарелки, чтобы осторожными движениями отставить, и устремил свой взгляд на шелковистое и непринужденное лицо Минхо. Ожидал, и так заранее зная ответ.        — Че, вдруг добрым стал?        Брюнет и не стал его слушать. Видимо, привык к ядовитой язвительности, что давным-давно заразила и поселилась в повседневных разговорах обоих парней. Иммунитет на яд выработался уже давно, потому что это и не мешало жить, пока друзья прекрасно находили в друг друге то, чего им не хватало. В этот огромный список входила и физическая близость.        Все-таки Минхо охуенно целуется. Кто бы что не говорил и каким бы ворчливым он не выглядел на первый взгляд.        Да и сам Минхо думал точно так же. Про Хенджина.        И как хорошо, что оба успели отставить тарелки на тумбу, предотвращая возможные потери граммов керамики в доме, потому что Хван ухватился за подбородок и успешно отыскал своими губами чужие. Легонько словил вздох и через миг почувствовал ладошки в волосах. Задвигался медленно, будто приласкивая, постепенно подстраивая темп. Минхо всегда плыл при поцелуях. Минхо всегда плыл от любых прикосновений. Растворялся, испаряясь по ниточке — слишком чувствительный.        Оба двигались лениво, но жаркий мед мгновенно заполнил все тело, а Хенджин лишь с каждой секундой ощущал большую отдачу со стороны. Всегда так. Они оба познали сознание друг друга слишком сильно. И оба невероятно полюбили эту возможность четко понимать, как сделать так, чтобы всем стало хорошо.        Хенджин приобнимает рукой чужую шею, оставляя пальчиками невидимые ромашки, становясь стремительно напористее. Переминает губы, углубляя поцелуй, впускает язык. В крови все разгорается чем-то невероятно теплым, карамельным, а дыхание и мечущиеся прикосновения заметно учащаются.        Еще немного, и кажется уже оба не смогут остановиться. Еще немного, и Хенджин уже не сопротивляется желанию оседлать чужие бедра, ведь нога под одеялом тут же передвинулась.        Наверное — это и стало небольшой ошибкой.        Хван задвигался, стараясь не разрывать вязкий поцелуй, ловя каждый полу-стон губами, но ведь оба уже давно забыли про стоящий на краю кровати ноутбук, что от лишних передвижений, удачно приземлился на твердый пол.        Соответствующий глухой звук, словно микровзрыв под кроватью. Уши на миг всполошились и Хван дернулся. По понятным причинам, пришлось остановился. Оба забегали глазками, в поисках самого источника.        — Хенджин, ты… идиот.