Памятными тропами

Чьи-то руки, тёплые и большие, поднимают его высоко-высоко и кружат. Сычжуй улыбается: пускай он не помнит кто это, пускай лицо этого, вероятно, молодого мужчины выглядит размытым пятном, ему хорошо. Так хорошо, как может быть только дома. Громкий голос с резкими стальными нотками требует опустить ребёнка, и он лишь частью сознания отстранённо понимает, что ребёнок — это он сам. Звонкий смех слышится рядом и А-Юань тоже смеётся. Его поднимают на плечи, удобно усаживают и на глаза бросается ленточка в волосах. Она красная, почти яркая, и не может не привлечь детское внимание. Маленькие пухлые пальчики тянут, затягивая мудрёный узел туже и путая волосы. Снизу раздаётся ойканье, его наигранно-возмущённо зовут по имени. Всё здесь такое приятное, родное. Он не готов просыпаться и хотел бы посмотреть на эти мгновенья потерянного счастья ещё хоть немного. Лань Сычжуй обычно не ворочается во сне, он засыпает на спине, сложив руки на животе, и просыпается в той же позе, его постель всегда аккуратна, не в пример вечно смятой у Лань Цзинъи. Он лишь слабо улыбается и сжимает пальцы на крае нижних одежд, во сне пытаясь покрепче ухватится за тёплого и доброго гэгэ. Сычжуй дышит ровно и тихо, пока его счастье у него не забирают — с губ срывается громкий выдох, не облачённый в слова и больше похожий на детское хныканье. Темно. Телу холодно, но он чувствует как по спине стекает пот. Крики. Много шума, что-то больно упирается в бок. Он смутно понимает, что потом на этом месте будет содрана кожа. Он помнит, что так будет. Но это ещё не значит, что он успокаивается. Наоборот. А-Юань совершенно не понимает что происходит. В голове всё ещё слабо звенят слова, сказанные в спешке и с какой-то невнятной горечью: «Сиди здесь, я тебя найду». Он чувствует сначала непонимание происходящего потому что что происходит, почему его оставили тут, это игра? Он правда не понимает, скажите ему! Где все? Почему он слышит крики и угадывает в них знакомые голоса? Ему вдруг становится страшно-страшно-страшно, он совершенно ничего не понимает, образы мешаются между собой, ему холодно и жарко одновременно, кутерьма из звуков мельтешит в голове с невероятной скоростью и утягивает в дикую пляску здравый рассудок. Что-то происходит, что-то плохое, А-Юань чувствует, А-Юань хочет помочь, но не может сдвинуться с места — чужая одежда с таким родным запахом укутала его слишком крепко, прижала локти к телу и он лишь кусает ногти, будто это может как-то помочь. Кто-то… кто-то важный, сестрица Вэнь Цин, да, она будто рядом с ним говорит перестать, твёрдо и жёстко, а затем чуть смягчает голос и уже просит, объясняет почему нельзя. Он оборачивается за спину, но там никого нет, там просто темно… где же она? Он почему-то уверен, что больше не увидит её. Что-то недалеко от него громко рычит, он сквозь пелену ритмичного частого стука и шуршащего шума в ушах смутно слышит шаги. Что-то хрякает совсем рядом и этот звук на удивление чёткий. А-Юань не понимает. Что это? Ему страшно. Он плотнее вжимается спиной в стенку своего маленького убежища и больно прикусывает палец, всхлипывая, но боясь заплакать. Где все? Почему его никто не достал из этого страшного места, почему бабушка не взяла его на руки и не пытается успокоить? В невнятных криках он всё чаще улавливает звучание своей фамилии, «Вэнь». Её так кричат… сейчас какой-то праздник? Но на праздниках обычно весело и красиво и ни капли не страшно, даже когда в небе раскрываются громкие фейерверки. Это точно не праздник. А-Юань просит его забрать. Все звуки делятся на те, которые есть внутри — его дыхание и шорох тряпки, в которую он закутан, и снаружи: какие-то взрывы, постоянные крики, даже вопли, рычание и прочая, как бы сказала сестрёнка Вэнь Цин, какофония. Первые не пугают, но своим повторением говорят о том, что прошло уже много времени, он сидит тут давно, а вот внешние снова и снова доводят до слёз. Он уже икает и чувствует, как всё это отдаляется. А-Юаню жарко в этой тряпке, он хочет раскрыться, но не может и это снова заставляет его зареветь, чувствуя горячие капли, стягивающие кожу на щеках, и испугаться, что его услышат. Он снова как может сжимается в комочек, давится всхлипами и кусает пальцы, не чувствуя боли, но ощущая как сморщились подушечки. Одежда на спине прилипла, хочется пить. Плохо, страшно, тошно. Голова кружится. Вокруг темно, но перед глазами цветные пятна меняют и так расплывчатые формы, двигаясь вроде бы по кругу, но он уже не уверен. Звуки и ощущения уходят на второй план, он лишь чувствует себя. Маленького, напуганного, сгорающего в жаре. Прикосновение холодных, почти ледяных рук быстро вырывает его обратно в реальность. Уже Сычжуй, но всё ещё А-Юань резко распахивает глазами. Сквозь муть перед глазами он едва ли видит чьё-то лицо, но, пока эти же холодные руки поддерживают его в полусидячем положении и поят водой. Живительная влага стекает по горлу вниз и даёт ощущение, за которое можно зацепиться. В голове стремительно яснеет, хотя сердце всё ещё смято засохшим семячком и болит от давно забытого, но сейчас всплывшего из глубин памяти. Окончательно Сычжуй приходит в себя, когда ему на лицо щедро брызгают воду. Она попадает в глаза, нос, щекоча стекает вниз, замирает на нижней челюсти и после капает. Цзинъи, кто же ещё, сама тактичность. Разбудил и впрямь хорошо, ничего скажешь. Волосы теперь мокрые, а одежда и постель просто влажные. — Ты вертелся и плакал, — будто оправдывается. Сычжуй на мгновение прикрывает глаза, убирает смазанным движением прилипшую к лицу прядь волос и кивает: — Спасибо, что разбудил. Его сосед по комнате отодвигается, но всё ещё остается на его постели, сидя у колен. Обычно шумный и похожий на тайфун, он сейчас просто молчит, внимательно всматриваясь в лицо. — Тебе снится детство? — все же влезает в личное, но Сычжуй не против и лишь дёргает плечами. Цзинъи знает его достаточно хорошо, чтобы распознать согласие. — Я кого-то звал? — Учителя Вэя.