Скорость, с которой едет крыша

Ли Минхо — катастрофа. Личная автокатастрофа Хан Джисона. Средней высоты, лошадиных сил кот наплакал, тяжёлый на подъём, зато дизайн выше человеческой выдержки и разгон от цундере до кринж-флиртуна — ноль ноль какая-то там доля секунды. Сплошное наказание. Джисона долго иррационально бесит, что все кринжовые подкаты и невероятные по своей абсурдности предложения, вроде «разделить зубами кусочек поп-корна на двоих», летят только в его сторону, но в какой-то момент он срывается и открывает не то ящик Пандоры, не то шкаф со скелетами. Минхо офигевает и смущается так, как не смущался, наверное, со времён, когда его, агрессивного социофобного подростка девятнадцати лет, застукали милующимся с дворовой кошкой. У Хан Джисона то лицо встаёт перед глазами второй раз в жизни. И если это не благословение, то что тогда? Дразнить его оказывается так весело. Минхо краснеет вплоть до ворота рубашки, заикается, вжимает голову в плечи, а потом делает вид, что ничего не было, и снова лезет с какой-нибудь абсурдной идеей, вроде «проигравший должен поцеловать победителя». На камень-ножницы-бумагу, естественно. Джисон не может отказать себе в удовольствии ляпнуть «Да я тебя и так поцелую», тянет руку и проигрывает. Минхо снова вжимает голову в плечи, а спину в спинку кресла, жмурится, его уши выглядят ещё более красными на контрасте со смугловатыми пальцами Джисона, у которого азарт и непонятная тяга. Минхо не сопротивляется. Минхо неловко отвечает на поцелуй, а потом снова делает вид, будто ничего не произошло. Джисон понимает, почему стал мишенью для тупых шуток, учитывая радужный флажок под чехлом телефона и гордое «я не целуюсь с кем попало». Дразнить становится так волнительно. Минхо тыкает локтем в бок, зажимает мармеладку между зубами и играет бровями. Джисон закатывает глаза и возвращается к просмотру экшна, чтобы резко передумать и оставить на губах только чуть влажный след. Минхо краснеет и утыкается в пачку носом. Мармеладки оказываются вкусными, и Джисон тащит ещё две. Со временем кринжовые идеи и шутки звучат всё реже и всё более безобидно. Возможно, Минхо не нравится, что Джисон больше не реагирует, как раньше, сердито называя его странным извращенцем и рукой отталкивая от себя чужое лицо, а вместо этого в открытую нападает сам. Дразнить его становится скучно и почти не представляется возможности. Поэтому Джисон в какой-то момент замирает, глядя ему в лицо. Минхо тушуется и растерянно дёргается, пальцами перебирая складку покрывала на джисоновой кровати. Джисон пересаживается ближе, наклоняется к лицу, поглаживает его ладонь и впервые спрашивает: — Можно? В прошлый раз он не спросил, всё само как-то случайно вышло, и с тех пор на душе было неспокойно. Конечно, Минхо не брыкался и даже, вроде, сам тоже целовал, но всё же. Уточнить всегда можно, верно? Тем более, что Минхо кивает. Джисон обнимает его одной рукой вокруг талии, притягивает чуть ближе напрягшееся тело, пальцами другой руки забирается в волосы за ухом, которое снова краснеет. Лицо Минхо тоже, как обычно, розовеет, и это, наверное, самый красивый оттенок розового. Неуверенные ладони заползают Джисону на плечи. У Минхо чувствительная кожа, иногда высоковатый голос и разгон от придурка с тупыми шутками до нежного ангела — ноль ноль и какая-то там доля секунды. Скорость, с которой у Джисона едет крыша.