Полярный день

      Рома смотрит то на часы, то в кружку, выжидая стойкого «полшестого». Обычно Рафаил и на минуту не задерживался, и в замочной скважине в семнадцать двадцать девять пятницы всегда слышался чужой комплект ключей. Так и сегодня, когда стрелка шагает ближе к шестёрке, из подъезда доносятся знакомые копошения. «Постоянство» — мельком проносится в голове, и Баренцев ставит полупустую ёмкость с чаем на стол с характерным стуком.       Спешит ножками подобрать разбросанные до этого под столом пушистые тапочки и прошуршать ими же прямиком до прихожей, дабы встретить гостя, аки верный пёс. Рома ноги высоко не поднимает (любит звук шаркающей подошвы: чем-то напоминает треск свежего наста на сугробе, наросшего за ночь), хрустит песчинками под тапотульками и мысленно отсчитывает секунды до скрежета в двери.       Как только заходит за угол — дверь отворяется, за собой в квартиру пуская не только Рафаила с рюкзаком и, кажется, небольшим пакетом чего-то к чаю, но и сквозняк, вмиг пробирающий неприкрытые участки кожи, коих пусть и немного, мурашками. Юноша чуть ведёт плечами, будто трением от свитера пытаясь согреть собственное тело, и тянется ближе, бросая едва слышимое «привет», которое сразу утопает в шуршащей, по лету не очень толстой, ткани куртки.       Рома перехватывает предметы из чужих рук, ненароком обнаруживая в пакете свои любимые советские конфеты. Чуть трогает и пробивает на улыбку такая трепетность к мелочам, как цветочное название сладостей, например, или прикосновения — всегда — сперва давяще-мажущие по плечам, а затем спускающиеся ниже, к спине, лопаткам и пояснице, что ощутить холодные пальцы, пересчитывающие рёбра сквозь рыхлую вязку свитера, становится не невозможным, и хочется льнуть под ними, не вникая в минуты и часы. Но Рафаил, спустя мгновения, отстраняется, безучастно улыбаясь и снимая с себя верхнюю одежду.       Пара часов за чаепитием без церемонии пролетает быстро, хоть и незаметно: работает принцип казино. Часы вроде как есть, окна тоже, а вот солнце явно никуда не собирается двигаться, так и светит на протяжении всего лета за полярным кругом. Так и Рафаил, переставший обращать внимание на циферблат, теряет счёт времени, а опоминается лишь тогда, когда начинает зевать чуть ли не по три раза за минуту. Обе стрелки устремляют концы к цифрам девять и, почти, десять, а пейзаж за окном и не собирается темнеть даже на полутон.       В раковине на кухне ютятся две кружки из-под чая, а под одеялом в спальне лежат в обнимку два северных города. Окна закрыты плотными шторами, сквозь которые всё равно проникает свет, лучами добирающийся до самых укромных мест комнаты. Рома носом утыкается Рафаилу в ключицы, в попытке выбрать позу поудобнее да, наконец, заснуть покрепче, чтобы проспать до самого утра, по часам. Погрузиться в пресловутое царство Морфея всегда довольно трудно.       И сон, как назло, всё не идёт, заставляя то ёжиться, то тихонько вздыхать, едва заметно перестраивая положение рук и ног. Рома не спит один — совсем бы из сил выбился: ворочался бы, садился на кровати и ложился снова, открывал и закрывал бы окно. Было это ровным счётом вчера, а сегодня совесть не позволяет такого делать, и Баренцев совсем мало движений издаёт, давая право отоспаться если не себе, то другому. Но как только невольно открывает глаза — взглядом встречается с чужим, задумчивым.       Они не лежат сильно долго, но обычно бывает так, что если заснуть не удаётся первые полчаса-час, то не удастся в принципе. И оба это прекрасно понимают.       Стоит одному приоткрыть губы, в попытках что-то сказать, как второй тут же пододвигается чуть ближе, чем выбивает все мысли из головы. Нарушает такую игру в отзеркаливание движений Рафаил, приподнимаясь на локтях и попутно с тем подминая Рому под себя. В и без того душном воздухе молекулы словно как назло трутся друг о друга, повышая температуру. От них далеко решают не уходить — плавные движения в нижней части тела прогоняют землю из-под ног.       Их секс — не приукрашенное времяпровождение, не отточенные за несколько лет движения, не нежность и ласки. Это всё и сразу. Они сами друг друга научили тому, как приятнее целовать область ключицы, как, не щекоча, провести по внутренней стороне мягкого бедра и с какой амплитудой толчков двигаться для оргазма. Последним же пользуется, пока что, исключительно Рафаил, которому не составляет труда и в принимающей позиции побыть, но Баренцев всё ещё смущённо отводит взгляды и просит войти в него в этот раз.       Рафаил как бы завлекающе накрывает ромашкины губы своими, начинает акт. Неброско, по-классически, но классика никогда не была плохой. На поцелуй Рома отвечает неловко, как и всегда, особенно на первый, но с желанием, прикладывая усилия сквозь уставший разум и почти сразу углубляясь. Считать его рвение легко, к тому же, если в волосы зарываются тонкими пальчиками, едва ощутимо массирующими затылок, и Верфской продолжает напирать, забираясь одной ладонью под плотную пижамную ткань.       Под его движениями Рома мурашками покрывается: сперва большой палец на щеке, оглаживающий нежно-нежно, параллельно с прытким сминанием губ, затем холодные кончики пальцев, ей богу, будто мертвецкие, но такие привычные и выбивающие температуру на контраст, что хочется ещё сильнее всё ощущать. Рома, пусть смущённо, но соответствовать пытается. Тянется ладошками к чужой резинке штанов, отвечает на поцелуй, выгибается, когда рука Рафаила заходит на спину, высчитывая позвонки, и спускается ниже, к пояснице. Он всем телом потакает.       Горячим дыханием Рафаил опаляет кожу, воздух вбирает в лёгкие сбито и тяжело, а глаза едва заметно бегают, от одного чужого зрачка, до другого, будто выбирая, в какой смотреть лучше. Решив, что выбор несколько сложный, он прикрывает веки, мажет ртом в уголок губ Баренцева и чуть ли не слышимыми поцелуями ведёт дорожку до линии челюсти, по шее, и припадает к ключицам, наслаждаясь рельефными костяшками, оставляя на них краснеющее пятнышко.       Стоит сказать «спасибо» то ли терпению, то ли медлительности Рафаила за качественную подготовку к интимной близости, поскольку ни одного болезненного писка от Ромы не было слышно ни разу. Быть может, мужчина специально не спешит, дабы уловить отклик каждой части тела на нежные прикосновения.       Удобно устроившиеся пятки на ягодицах давят на Верфского, плотнее прижимая полу-эрегированные члены друг другу. Толстая ткань создаёт иллюзию легкорушимого барьера, который так и хочется продырявить насквозь, дабы соприкоснуться с тёплой кожей. Роме в штанах тесно так же, как и в разуме — все мысли заняты Рафаилом, который скоро превратится в «Ра-… ах… Рафаи-ил… мх…» Предвкушение таких стонов обладателя имени действительно вдохновляет.       Одеяло оказывается окончательно отброшенным за ненужностью: градусы тел под возбуждением и так повышены, что даже без пуховой накидки прохлада почти не бьёт о кожу, вызывая разве что мурашки. Да и двигаться становится как-то свободнее, легче.       Рафаил отмыкает от белёсой, теперь с багровым, шеи и, пусть слегка разочаровывая Баренцева, отстраняется, позволяя себе не только свободу к нежному плывущему взгляду по чужим изгибам под пижамой, но и в действиях, принимаясь стягивать с юноши брюки. Рому он заставляет чуть приподняться пахом, несмотря на тяжесть сейчас в этой области, и медленными движениями лишает его нижней части одежды, включая трусы. У Ромашки волосы на ногах дыбом встают — не то от возбуждения, кроющего всё сильнее с каждым прикосновением Рафаила по чувствительным зонам, не то от лёгкого ветерка, хочешь-не-хочешь, а бегущего от окна.       Инстинктивно Рома спешит прикрыть интимные части тела ладошками, но Рафаил на полпути перехватывает запястья и мягко касается губами тыльных сторон рук, укладывая их по швам от туловища. Осторожно подхватывает в сгибе колена и тянет за собой, устраивая лицо поудобнее, прямо на уровне гениталий.       Назвать Рафаила мастером минета язык не повернётся — просто отсохнет от таких высказываний. Но он и не слишком плох в этом деле — сложно было бы испортить оральные ласки для любящего подростка с бушующими под жилами гормонами. Рома лишь приоткрывает губы в немом стоне и приподнимает грудь, стоит Верфскому накрыть головку ртом и провести языком по уздечке, почти сразу вбирая член наполовину.       Торопиться им некуда, а Рафаил и не спешил бы вовсе, если бы не желание поскорее оказаться внутри своего маленького беззащитного мальчика, что извивается подбитой коброй под его минетом. По всей комнате раздаются влажные тёплые звуки слюнявого ублажения ртом, а от стен отражаются скромные постанывания Баренцева, вперемешку с лёгким треском и шуршанием ткани.       Только ромашкины стоны становятся выше на децибел, а с губ вот-вот срывается заветное имя — Рафаил отстраняется, заставляя Рому едва ли разочарованно вздохнуть и выгнуться в спинке, чуть отползая на кровати. Верфской ледяными пальцами проводит по разгорячённой плоти юноши, влажной от слюны, и чувствует пульсирующие от возбуждения венки. От удовольствия Баренцев снова неровно вздыхает, инстинктивно пытаясь поджать ноги — ему этого сделать не дают.       Рафаил проводит рукой ниже — по бедру, колену и обратно, и тянется за лубрикантом в тумбочку, глазами всё равно оставаясь на Роме. Пару секунд, и младший ощущает прохладную жидкость в ложбинке ягодиц, невольно сжимаясь внутри от ещё более интимных проникновений.       Одной фалангой Верфской медленно входит в колечко мышц, аккуратно растягивая. Взглядом следить продолжает: наклоняется ниже, снова обращая на себя внимание, и с лица Ромы сцеловывает морщинки, появившиеся от само-собой нагрянувшего напряжения. Юноша вправду чуть расслабляется, и с каждой секундой чуть более смело двигается, мимолётными плавными рывками отвечая на ласки. Будто приглашает продолжить — Рафаил не отказывается.       От обилия вязкой субстанции палец бы как по сливочном маслу комнатной температуры вошёл до упора, и Баренцев смаргивал бы белоснежными ресницами болезненные слёзки. И, благо, Рафаил не торопится и осторожно подготавливает чувствительного Рому к сексу. Очень бережно и нежно обрабатывает — губами щекочет скулы и челюсть, отвлекая от неприятных ощущений в нижней части поясницы.       Вторая рука Верфского опирается в локте на одном уровне с плечами парнишки, давая возможность зарыться ладонью в чёрные волосы и закопошиться, аки грабли в куче листьев. Голубоглазый малыш льнёт ближе головой к руке старшего, чуть не мурчать готовый от всесторонних ласк. Собственные руки он устраивает на шее Рафаила, большими пальцами оглаживая очертания челюсти.       — Рафаил, — изо всех сил пряча стон в голосе, Ромашка обхватывает запястье Архангельска, раздвигающего пальцы в стороны уже без малого пять, а то и десять, минут. Время, честно, считать не хочется — за окном пейзаж всё равно не меняется, а внутреннее ощущение будто поспокойнее.       Слов лишних не нужно — Рафаил сам ещё минуту назад хотел заменить содержимое ануса на напрягающий ткань член. Тюбик смазки сжимает в кулаке, выдавливая остатки на прикрытую окружающей кожей головку, и приставляет плоть к расслабленной дырочке.       Симметрично, они оба чуть сдерживают дыхание, когда Верфской делает первый плавный толчок, входя в юношу пусть и наполовину, но ощутимо. Рома зажмуривается и не движется: не от боли — её совсем нет. Просто всегда немного беспокойно, рефлекторно, ощущать в себе что-то больше, чем пробивающие на дрожь пальцы. На напряжение Ромашки Рафаил не двигается: выжидает, пока Баренцев сам не начнёт едва заметно ёрзать пахом и уже более смело льнуть к успокаивающим поцелуям.       Минуты две на возобновление дыхания, и следует проникновение на всю длину. Рому выгибает в глухом стоне — Рафаил задевает простату, заставляя лёгкие Баренцева расправиться полностью, а ноготки чуть впиться в спину, на ней оставляя алеющие дорожки. Раскрасневшись, Рома дышит шумно, и пусть последующие толчки такой эмоциональной волной не раздаются, с каждым из них он всё больше склонен не только к очаровательным «ох» и «ах», но и к членораздельным слогам, ласкающим слух.       Убедившись, что дискомфорта он Роме не приносит, Рафаил учащает темп, всё более нависая над Баренцевым. Мужчина оставляет невесомые поцелуи на его ключицах, одной рукой придерживает за пах, второй проводит по груди, плечам и щеке, притягивая для соприкосновения губами. Рома терпеть не может — Рома под каждым наводящим движением ластится, словно кот, потакает всему: отвечает на поцелуй, сам оглаживающими движениями касается лопаток Рафаила, а ножками обхватывает за поясницу, надавливая пятками на впадины выше ягодиц.       Ощущение ночного времени совсем теряется летом, когда на стене трясётся солнечный зайчик, что час назад, что сейчас, спустившись ниже по рисунку на обоях. Рафаил мельком бросает взгляд на электронные часы и для себя отмечает, что полночь только наступила, и что закончить и выспаться у них хватит времени.       Поцелуи плывут вместе с размазанным сонным разумом — губы соединяет тонкая паутинка слюны с крупной, относительно размеров ниточки, каплей ближе ко рту Ромы. На заключительных толчках вспоминается отсутствие презерватива, и цветёт яркое нежелание покидать тёплое тело, только чтобы излиться на плоский живот. Рафаил окружает член Ромы ладонью и двигается в резонанс с собственными покачиваниями, а малыш подле гнётся в предоргазменной неге и одними губами просит не останавливаться.       Тёплая жидкость в ладони и отдающееся эхом собственное имя — как разрешение для собственного наслаждения. Рафаил крепче ухватывает юношу за талию и ускоряет темп, наслаждаясь громкими влажными шлепками. Рома еле держится, чтобы всем телом на кровать не упасть сразу — ватными руками всё же продолжает обхватывать чужие плечи, давая ощущение полной близости.       Держится Верфской недолго — с десять секунд, после которых тянет Рому вплотную к себе и благодарственно целует, расходясь в оргазме.       Мужчина выходит спустя пару моментов, с чуть хлюпающим звуком. Рома уже, кажется, в полудрёме: начинает слышаться чужое посапывание в подушку и прекращение телодвижений. У Рафаила самого двигаться желания нет — усталость накатывает быстро и незамедлительно, что становится трудно держать глаза открытыми. Он укрывает Рому почти с головой одеялом, пристраиваясь совсем рядом, обнимает. Прикрывает веки, и сон настигает быстро.