Мир сквозь тени

— Нихуя себе, — еле выдала из себя я, всё ещё отряхиваясь от снега, блестящего на плечах. Холод ощущался приятным морским бризом, и каждый вздох вместо того, чтобы сжигать лёгкие, дабы следующий вздох не дался вовсе, позволял ощущать полную свободу и раскинуть руки подобно крыльям навстречу неукротимому снежному вихрю. — То есть они здесь нас держат?       Спросила я непонятно кого, наклонив голову набок и оценивая сие искусство.       Огромное бетонное здание без узоров, без красок, под видом военной базы было защищено не только колючей проволокой, на которой снег лукаво подмигивал, блестя, но и огромными, мать его, толстыми стенами, что хрен пробьёшь танком. Нет, танком, может, и пробьёшь, но не уверена, что тебе это надо. Без острых крыш — всё ровно, всё серо, хладно и отстранённо.       Так и чувствую этот стойкий запах тёмного кофе и слышу звон каблуков о плитке.       От суетливости, что должна быть внутри этой коробки, по позвоночнику прошлись неприятные мурашки, что, дошедшие до хвоста, заставили выгнуть острые пластины на миг и скукожиться.       Бля, с таким видом можно и в депрессию впасть, без прикола. Какая-то дурка, ведь даже окон не видно. Неудивительно теперь, что у них тут каждый курит по пачке сигарет. Глядя на такой вид, я сама бы прикурила. — Как видишь, — пожав плечами, Янко начал отряхиваться и, наконец, встав на ноги, что являются чернотой в эту белизну невероятную, он поднял очи бледные к небу, встречавшему нас полной тишиной и бескрайностью. Ни тебе гласа, ни шороха. Птицы, кажется, исчезли с лица земли за одну ночь, ведь никакого хлопанья крыльев, никаких клекотов. — Так давно не видел небо.       Вздыхая мороз в лёгкие, изрек Ян, умиротворённо прикрывший глаза.       В натуре! Мы небо лишь в Майнкрафте видели и в Метро, и то, только по выходным, блять, ведь Хилл, видите ли, работает, другим не доверяет, и только в субботу и воскресенье может полностью за нами приглядывать. Ему так интересно, как мы Майн проходим? Мог бы и присоединиться… Зануда.       Я, хмыкнув от собственных мыслей, повертелась пару раз вокруг себя, слушая, как снег хрустит под босыми ногами.       Давно не выходили за пределы Фонда. Несмотря на то, что мы строили планы на случай, если окажемся за забором, сейчас всё ощущалось по-другому. Есть свобода, но куда идти?       Бескрайность заканчивалась на понимании, что тебя всё равно достанут. Да и нацепленные на руки трекеры GPS мало куда позволят укрыться. Аж грустно становится иногда, что человечки с Фонда умеют пользоваться мозгом. — Забавная эта штука — зима, — сказала я, усмехнувшись. Одинокий холод и только белое полотно, покрывающее замёрзшую землю до, чувство, самых глубин ядер три месяца будут стоять и смотреть на нас, идущих в бескрайность в ожидании, когда сможет покрыть знаки твоего существования. Это время года единственное, в которое твои следы теряются навеки, покрываясь толстым слоем снега.       А достойно ли наше существование такой райской красоты, хладной и бездушной? Глядя вдаль, чувство, что нет. — А мне нравится, — Ян, как маленький ребёнок, дал себе упасть, не скрывая умиротворение от касающегося кожи холода, ужасающего для любых живых существ. Он милый. Такой всё ещё, пусть с до сих пор чернеющими прядями, светленький паренёк, комфортный, которому к лицу тёплый шоколад, новогодние свитеры и ёлка с гирляндой на фоне.       Его хвост начал ковыряться в снегу и оставлять змеиную дорожку, пока я, поистине сбежав из своего рода клетки, наворачивала круги и вместо воды расплёскивала эти режущие льдинки. Сбежали мы просто — забавно, оказывается, когда новые сотрудники приходят в фонд и ты становишься их первой аномалией.       Бедная сотрудница, что должна была убираться. Да поможет ей Бог, когда узнается, что она забыла закрыть дверь, и я с Яном, сидевшие за игрой, умело этим воспользовались. Что там делал Хилл — черти знают, но получит по тыкве, надеюсь, не сильно. Мы всё равно недалеко и к городу не станем приближаться.       С моих губ вырвался вздох, и неприятные мурашки побежали по телу, когда вспоминала весь дурдом, из которого выбрались.       У них в Фонде, кстати, постоянная суета. Кто-то идёт торопливо направо, еле нося бумаги, кто-то резко сворачивает налево, чуть не роняя кружку кофе мне на хвост. Находятся умники, что вовсе могут остановиться рядом с горшком и пиздеть. Пиздеть и пиздеть, что большинство слов теряют свой изначальный смысл, и голова уже кружится от их наличия. Я думала, что мы с Яном выберемся, когда начнут подавать ужин.Ни тебе картины, ни тебе указатели, ни тебе таблички над дверями. Зайдёшь ненароком в туалет, а он окажется, твою мать, экспериментальной комнатой.       Коридоры не просто запутанные, а пиздец запутанные. Идёшь прямо, а по итогу оказалось, что это правый коридор левого пальца, блять, и придётся сворачивать обратно, ведь всё, тупик. Прескотт после долгих блужданий и слушания чрезмерно заумного бреда подметил, что на каждый угол им дают кофе, притом бесплатно.Ох уж эти учёные.       Лучше бы им поворотники давали, тьфу, а то идут важные, как хуи бумажные, и под ноги не смотрят, а там я. Я и Янко, затоптанные в пол. Вот что значит ниже плинтуса…       Живот скрутился, и со рта чуть не начали течь слюни, когда ненароком всплыл образ румяной курицы гриль, что была в столовой на серебряном блюдечке.       Когда мы в последний раз ели? Только утром, значит, сейчас обед. Чёрт, а ведь хочется есть.       Как только Ян встал на жопе и помахал власами, дабы снег с них упал, я нависла на нём лёгкой снежинкой, но он, что правда, от неожиданности сгорбился. — Я кушать хочу, — живот урчал, и от этого брала верх усталость. Когда зевала, блестели клыки скрытому за серостью солнцу, и Прескотт хмурился, да поднимал плечи напряжённо. — Не бойся, ты не в моём вкусе.       Пфыкнула я, отлипнув от Яна с недовольным лицом. Он глянул на меня и вскинул брови, точно не впечатлён ни моей фразой, ни поведением. Привыкнувший к спонтанности хвостатый просто встал молча и, слушая хруст снега под собственными ногами вместо песни, начал приближаться ко мне, отошедшей в сторонку со скрещенными на груди руками под когтистым деревом, чьи листья были заменены природной мишурой.       Ну вот блять, цирк ромашка на колёсах подъехал.       Янко знал, что меня его нечитаемое лицо, пусть даже с улыбкой, пугает, поэтому, чёрт возьми, он специально этим пользовался, притом умело. Белые сверкающие зеницы, но с капелькой еле заметной на дне зрачков насмешкой — вот что меня напрягает и напрягало всегда в русом, идущем ко мне бесстрашно. — Что ты задумал? — а он не отвечал. Отстранён будто от мира всего Прескотт продолжал ко мне приближаться, пока не подошёл вплотную и его руки не обхватили меня в такую схватку, что в ушах услышала хруст собственных рёбер. — Блять!..       Идиот! Из горла выходил только сухой кашель, и холод, исходящий от его тела, заставлял глаз дёргаться лихорадочно, да когти впиваться в предплечья в тщетной попытке освободиться. — Ты, идиота кусок, отпусти!.. — кряхтела, как умирающая ворона, я, обмотав его ногу хвостом. Силён не только духом, но и телом, чёрт! Схватил клешнями, что не вырвешься, хоть вихрем крутись и ебись крабом. — Verpiss dich!       Видимо, Ян посчитал это заклинанием, ведь растворился в чёрный дым, стекающий сквозь пальцы, а вместе с ним и я, чувствуя, как его сердце бьётся в собственные уши. Ему нравится меня так неожиданно поймать и безмолвно раствориться, иногда забирая собой.       Столько раз русый мог сзади подойти, ущипнуть и потом меня куда-то потащить, в другой уголок комнаты, чтобы там обнял, подальше от взора Хилла. Холоден, подобно зиме, телом, но тёплый душой и на позитиве всегда.       Чувство, что будь даже похороны, Ян с маракуйей в руках танцевал бы.       Он шёл непонятно куда, прыгал с тени в тень, придерживая меня с чётким страхом не потерять в сугробах. Этому, если что, боюсь и я, не только ты, блять! Мне ещё не хватало есть снег перед возвращением, тьфу.Услышал меня Ян или нет, останется загадкой. Лишь небо нас видело и наблюдало одиноко сверху, проливая по одной ледяной слезинке на этот плед.       Куда же ты, Янко Прескотт, ведёшь меня?       Доверилась я тебе настолько быстро, что не осознаю этого. Высокие стены с закрученной проволокой оставались позади, бетонное здание отдалялось от нас, становясь мелочным пятном в этот снежный холст, и всё сильнее лили ледяные слёзы сверху. Трепетавшее в груди чувство волнения перекрылось воодушевлением, когда он мне протянул руку и вывел из мрака лёгким взмахом кисти под отсохшим деревом.       Краем глаза я заметила синичку, что, увидев нас — существ из мрака и потомков самой ночи, расправила крылья и меж ветвей потерялась. — Смотри туда, — Ян же прижал хвост к себе поближе и пальцем за крепким стволом древа показал, дав мне высунуть только очи. — Видишь? — Не слепая же, — цыкнула я, прижавшись к нему поближе. По ту сторону зачищенной дороги, со следами от колёс, всё ещё свежими, маленькая будка, накрытая снегом до краёв, одиноко стояла, ожидая своих посетителей, что не спешили. Надпись с деревянного плаката почти стёрлась, гирлянды блекло сверкали, давая понять, что с электричеством совсем туго, из маленького картонного стаканчика еле пар подымался, и женщина, витая в свои собственные мысли, гребла снег лопатой вокруг своего маленького бизнеса, видимо, не процветающего.       Свет в будке этой был выключен, но не составило труда заметить там микроволновку и… И всё, на этом хватит, и благодари, не то неблагодарному дар забирается.       Ни тебе календаря, ни кассы. Голые стены, чутка потресканные, и сухие ветки в самый дальний угол покоились. Зачем ей ветки?.. Вдруг, ни с того ни с сего, но озарилось сознание и расширились очи.       Стой, откуда ты про эту будку знаешь?       Я подняла голову к Янко и, чёрт возьми, надеюсь, мои брови угрожающе нахмурились. От неожиданности у него зрачки расширились, дав моему отражению в них утопать.       Ненароком я глянула вглубь мёртвого леса. Мы вообще в какой-то пизде заснеженной, что заканчивается одним пустым горизонтом с голыми деревьями.       Каким чёртовым образом узнал про это место русый? Что за поворот не туда?       Ян только неловко почесал затылок.       Ну, скажем так, я ошивался в этот лес.       Ещё лучше! Ну что ты, Харпер? Просто база. Просто Фонд. Просто крест над аномальным миром.       Что блять… Рядом с базой Фонда?       Эфир некоторое время молчал, чтобы под моим пристальным взглядом чужие мысли пролетели тихо:       Видимо, то.       Я разомкнула губы, но поняла, что забыла, что хотела сказать. Непонятные слова вылетели с языка в немом виде. Брови нахмурились, и, подняв к Яну ещё раз глаза, поняла, что мне нужен табурет, даже несмотря на то, что он на голову выше. Кажется, что-то связь барахлит у нас, а то я охуевать начинаю.       И ты в душе не чуял, что находишься рядом с военной базой, что тебя могла скрутить в любой момент?       Видимо, раздражён от упавшего на него подозрения, Ян цыкнул кончиком языка и уже сам в ответ легонько свёл брови к переносице.       Ути сладкий! Злиться.       В свои мысли ехидная улыбка появилась и язык уже облизнул губы, давно как ледяные.       Откуда я тебе знать то должен был? Стоит хер поймёшь что за здание, ну и стоит. Мне что надо было, к ним подойти и сказать «Хелло, май нейм итс Янко Прескотт» блять? Ты себе это так представляешь?       Ага, и «ай эм SCP обжект, найс ту мит ю». Я закатила драматично глаза и, покачав головой, легонько толкнула его в плечо, коснувшись только когтями крепкого тела, часто манящего своим хладом, пусть и первые секунды неприятный. Распушился, ещё чего!       Важный весь, раздражённый… Мне может порычать тебе, Янко Прескотт?       Ян был забавный, только часто его забавные повадки заканчивались, когда он в свою ледяную руку безмолвно брал мою, а другой прижимал к себе властно, притом с осознанием, что я не вырвусь. В такие моменты в белые глаза мелькало нечто иное, чем просто веселье. Странный огонёк мог воспламениться и его азарт ощущался покалыванием в душу.       На этот раз я, не задев его когтём, дала указательным пальцем ему по носу.       Ахуеваем, но останавливаемся.       На наших губах заиграла улыбка, схожая с мимолётным ветром, поднявшим с полотна снежинки. Прескотт только фыркнул.       Так кушать хочешь или нет?       Та что за вопросы? Естественно хочу.       Тогда смотри прикол.       Ян растворился в тень дерева и его фигура потянулась к мраку будки, играя с образами. То тебе орёл, то тебе псина… Прескоттский зоопарк если покороче.       В один миг Ян вылез грациозно, подобно лебедю из тени и перешагнул нагло за спиной хозяйки, а чтобы ещё выёбываться, он зацепил её тяжёлую куртку когтём хвоста и потянул в противоположную от себя сторону.       Меня порвало со всех сторон в следующую секунду. От смеха подавилась слюной в собственный локоть и слезы брызнули с уголков глаз.       Довыёбывался!       Душила я в себя хохот, прижимая как в припадке хвост к бёдрам. Он зацепил её куртку когтём хвоста, но коготь, блять, застрял в богатом меху и когда она повернулась испуганно, то взмахнула лопатой и прямо по ебалу ему дала, что нос стал плоский!       Ян зашипел сквозь зубы от боли и даже мне стало хуёво в моменте, но от душераздирающего, застрявший в глотке хохота.       Он прижал рефлекторно руки к носу и, проглатывая желание в ответ взмахнуть чем-то, проскочил ловко мимо женщины, взглянувшей в сторону моего древа.       Ой бля, а её взгляд упёрся, кажись, в меня! Я аж сжалась за крепким стволом дуба неуверенно. Не испуганные у неё глаза были, вовсе нет. Она чуть не рвала в собственные мысли зубами замёрзшую кору и лопатой не копала с одного взмаха и снег, шириной в метр, и землю. — Кто там? — хороший английский, но с твёрдым русским акцентом чуть не пробил меня на дрожь.       Это русская блять!       У них тут и русские есть?! Боже упаси чтобы я имела что-то против русских. Готова встать на колени аж, ведь народ с давних времен о территории меньшей чем нынешняя не знал и о других званиях как «империя», «федерация» тоже, но твою мать… Кого не встречала из русских, то все ебанутые, вот честное слово! В классе их было пять человек, и не то, что причуды, а ёбнутость как заводские настройки — уже встроена в систему.       И что ты мне предлагаешь сейчас делать?       С явным возмущением спросил меня Ян, которого я потеряла из поля зрения, как только обратно за деревом нырнула чуть не носом в снег. Если сконцентрироваться на его ощущениях, то можно слышать как шуршат… Пакеты? Что нахуй?       Ты там будку грабишь?!       Я не успела как следует изложить ему свои следующие блестящие упрёки, как тут же свист услышала и злобный рык, чуть не сводивший меня под метровым снегом. — Так вот кто меня толкнул! — и взмах лопатой, да мгновенная реакция Янко долго ждать себя не дали. Если уж недавно он проебался, то сейчас выскочил через окошко будки с чёрным дымящимся пакетом как на спринт!       Блять, ты куда?!       А какой там «ты куда?!»? У Янко пятки чуть не сверкали и волосы не побелели, а когда на миг поскользнулся, то вовсе турбины врубил и давай нахуй ебашить со всей дури, пока глотку режущий холодный воздух не перекроет. А за ним то вопль разнёсся!       Как сыч на крыше, так и эта женщина!       А я что? А я давай за Прескоттом, чтобы тоже за моей спиной полился чистый русский мат и сверкали пятки.       Я его потеряла из виду, как только метров двадцать пробежала. Может, пробежала бы ещё десять, если бы сильный хвост вокруг моей шеи не обвился.       Поскользнулась на ровном месте и упала назад на спину, а за мной и ветка дерева подёргалась, весь снег прямо в глаза попав.       Куда?!       Испуганный Ян спустился вниз с высокой ветки так аккуратно, что у его ног даже земля не дрогнула.       Тебе банан блять ещё дать?!       Пискнула я, когда успевший меня поймать Прескотт скрыл от света в свои руки. Одно дело что поймал, другое что ловко взял и накинул на плечо, да поднялся опять, и не на предыдущую ветку, а на веток пять выше нахуй!       Пришлось вцепиться за его одежду когтями мёртвой схваткой. Ещё немного, и я его чёртов свитер продырявила бы от того напряжения, что в мои руки было, если бы он не усадил аккуратно на ветку.       Клубок воздуха остался в горле и раздери меня звери, но я увидела Архангела Михаила, склонившегося надо мной.       Оу… Я забыл спросить если ты боишься высоты.       Ян неловко придерживал меня рукой, пока я, глядя вниз и сжимая между ног ветку с, чувство, неистовой мне силой, чуть не сходила с ума внутри себя.       Это не просто высоко, это ебать высоко. Тут не пять веток он преодолел, а все десять. Кружило, да так, что чёрные деревянные когти смешивались с этой белой ватой. От испуга даже не почувствовала, когда Прескотт вытащил из моих растрёпанных волос засохшую веточку и дал её мне с лёгкой улыбкой, ироничной даже.       В рамку поставишь.       Сказал русый, чуть между глаз ею мне не тыкнув. Он думает, я этого не сделаю? Перехватив веточку, тут же торопливо стала прятать её в карман штанов, будто кто-то сейчас вот-вот стырит прямо из-под носа.       В это время Ян аккуратно с хвоста взял чёрный пакет и сунул в него руку.       Чёрт возьми… Мой взгляд постоянно цеплялся за горизонт. С этой высоты деревья были мелочными, как какие-то потерянные точки в мире, и снег приглушённо сверкал. Ветер заменил безмолвие своей песней на флейте. Казался мир бескрайним, утопающим в тумане от надвигающего на нас снега и очень… Холодным, что внутри сердца что-то сжималось и терялось вовсе, когда появлялось мимолётное невыносимое чувство острого одиночества.       До жути знакомая атмосфера стала другой, как только Ян щёлкнул пальцами у моего носа.       Прекрасный вид.       Сказал он, нечаянно коснувшись моего светящегося во лбу солнца указательным пальцем. Осталась златая пыльца, сверкающая вместо снега на смолистом его кончике. Русый хмыкнул, опустил очи задумчиво, да тихо вздохнул и также тихо сдул этот след, растворившийся в воздухе вместе с другими снежинками. Его чёрные ресницы покрылись белыми льдинками, не хотевшими таять.       Чёрт возьми, его спокойствие позволило разжать пальцы и не мучить бедную ветку.       Как романтично.       Фыркнула я, когда он протянул мне горячий пирожок, из которого выходил лёгкий пар.       С чем он?       Моя голова съехала набок и лёгкий ветер подул сбоку, некоторых прядей смоляных волос принудив прильнуть к коже.       С мясом.       Ян откусывал, будто нас в Фонде вовсе не кормили. Хотя, о чём это я. Изысканная еда тоже надоедает и хочется чего-то… Простого. Простого и лёгкого. Запах тёплого мяса проник в ноздри, и этот приятный аромат занял все мысли. Пирожок был мягким, слегка скользким, но ничего, мы не брезгливы.       Наконец, я смогла расслабиться, когда языка коснулось мясо и хвостом обвела крепкую ветку, то и дело подглядывая на Яна, пока не потерялась в свои собственные мысли и его силуэт не стал размытым перед глазами.       Когда не чувствуешь холода, оказывается, столько можешь для себя открыть… Бегать по снегу босиком в одной лёгкой футболке, а не в тянувшей к земле тяжёлой куртке намного приятнее и взбудораживающее. Бьют в лицо снежинки, застревают в вороновых волосах и ресницах, на бледные губы вовсе тают — не прекрасно ли?       Тебе ничего не мешает — ни холод, ни страх.       Тебя ничего не страшит, кроме людей.       Любила ли хоть раз зиму? Видимо, лишь сейчас впервые смогла глянуть на это время года по-другому, по-доброму.       База Фонда стояла одиноко посреди редкого леса и выглядела слишком чужеродно.       Харпер, — Ян, облизывая жадно пальцы, откинулся после на спину и с глубоким вздохом доволен глянул из-под ресницы на меня, снегом моющая пальцы. Я вскинула бровь вверх безмолвно. — Скажи только честно, тебя били дома?       Я чуть не перевернулась вверх ногами на ветке. Как мне стоит на это реагировать? Его вопрос был подозрительным. Даже в голову не приходило, что рано или поздно Ян, с которым мы живём моментом, меня такое спросит.       Тебя пирожок так пробил на смелость?       С усмешкой спросила Прескотта я, поправляя врановые волосы за ухом, на что он только усмехнулся.       Мой жест ему показался забавным и точно не ускользнуло от цепких глаз то нервничание, что было в нём вкладено.       Любопытство. Или мне стоит своё любопытство в задницу сунуть?       Его глаза сверкнули игриво, я же только голову набок наклонила, принимая этот вызов. Ян держался уверенно и никогда не сутулился от тревожности, что могла биться в груди или страха, что мог тянуть к нему лапы. Я никогда не замечала, чтобы мои чувства брали верх над его спокойствием. Почему так? Хотя зачем меня это должно волновать, когда его спокойствие — моё спокойствие…       Но всё же вопросы присутствовали и, видимо, любопытство учёных передалось мне, предпочитавшей обычно не вылазить за собственные рамки комфорта.       Не такая уж я и грубая.       Поэтому решила что будет уместно подъебать Хилла за его пять сантиметров при Агате?       Так хули мне показывает за своим ебучим стеклом, что мне со светом делать?       Возмущённо спросила я, вспоминая, как Хилл злобно чуть кулаком не ударил по панели. Очередной эксперимент со светом и старый показывает мне, блять, какую фигуру ему делать на стене. Он вытянул тогда большой и указательный палец как по струнке, под конец уже начиная дрожать от того, что ограничили общение на уровень жестов ради безопасности, а я до сих пор не поняла, что от меня челик хотел.       Волк в цирке не выступает.       Заумно блеснула я спизженной с какого-то паблика фразой, уже до дыр использованная. Русый на этот раз подался вперёд и приблизился к моему лицу терпеливо, всматриваясь во что-то только ему понятное. Я нахмурила брови, прищурилась. Что ты ищешь, чёрт возьми?       Ну так?       Его терпение казалось безграничным. Он прожигал снизу в меня дыру и не смел пересечь ту слишком интимную, мерещилось бы, запретную близость между нами. Ян давил только своим взглядом, своими глазами, что застряли во времени и в своём личном безумстве. Нас не окружала зима, ведь его очи ею и были. Слой снега с чёрной луной без солнца — только белый, непонятно откуда взявшийся свет.       Я смотрела на него всегда с неким обожанием. Не видела, чтобы Ян унывал хоть как-то. Зачем ему унывать, когда позволено раз в месяц видеться с роднёй? Аж удивительно, что Фонд пошёл на такие уступки.       Неожиданно, но Прескотт ко мне протянул руку, чтобы прижать к себе и обнять нежно, будто он понял. Возможно, он понял.       Холод его тела был моей меланхолией и укрытием. Мороз, исходящий от его кожи, перебивал все мысли, сейчас замолчавшие.       Надо было ожидать, что рано или поздно наступят такие откровенные моменты, от чего стало слегка горьковато, будто эти откровения могут нарушить между нами то самое важное, построенное за мгновения, но не было похоже, что Ян переживал за это.       Ему было любопытно. Может, хочет помочь? Забавно, но чем?       Это ничего между нами не поменяет, Харпер, — его голос был убаюкивающим, сладким и слишком тихим, чтобы уловить все просочившиеся мысли за этой фразой, но дающий понять, что его слова сказаны от сердца. — Я просто хочу понять тебя.       Ян, пусть и чувствовал себя виноватым, но не жалел, а я его не виню.       Мы связаны друг с другом на эмоциональном уровне.       То, что колышет меня — колышет его.       Понимание этого факта лишь делает, чтобы сердце сильнее билось о рёбра и тревожность начала изнутри пережёвывать.       Привыкнув к холоду его тела, я расслабилась и всем весом оперлась о Янко, сквозь ресницы глядя вдаль. Горизонт не казался столь устрашающим рядом с ним, и высота стала мелочью. Спокойствие Прескотта было моим, а моя тревожность, которой он искусно управлял, принадлежала ему.       Бывало что били, — наконец, ответила я, зарываясь носом в его шею и вздохнула тонкий аромат бледной кожи. Футболка на его теле, с причудливыми принтами выбивалась из общей атмосферы, но общая Яну не нужна. У него атмосфера своя. — Мы в целом не были семьёй. Можно сказать, жили как в общежитии, то есть виделись лишь на кухне.       Размытые лица, бывает, снятся в самые странные и душные кошмары, что цепляются за подсознание даже в реальности. Мутные сновидения, беззвучные и своей темнотой смахивающие на клетку, стали упоением.       Изредка, глядя на деревья, вижу верёвку.       Длинную, обвивающую сломанную шею и державшую съехавшую набок голову. Я усмехнулась, ведь до сих пор рваное платье слетевшей с катушек под конец своей дрянной жизни матери мелькает перед глазами немым привидением.       Мать повесилась из-за отца, не выдержав его измены, а отец после этого окончательно спился, — естественно, что правду я раскрыла лишь коротко, без подробностей, но Ян-то понимал, что за одну обёртку спрятаны ещё больше обёрток, может, уродливее предыдущей.       Хотел что-то сказать Прескотт, только слова проглотил обратно и прижал меня к себе чуть не до хруста костей, схватившись за моё предплечье силой, заставляющей выть сквозь зубы.       Я ни черта не видела, от испуга чуть не ударилась головой о его подбородок и очухалась, когда ружьём махали сверху вниз, чтобы мы спустились, и русый пытался укрыть меня, кажись, от собственной возникшей на ровном месте агрессии.       Вот блять, дрянь.       Прошипел он, в чьи волосы застряли снежинки и очи сверкнули подобно звёздам.       Взгляд ускользнул вниз сквозь острые ветки и чуть не выпали глаза в снег.       Я ебу… Не будь столько зрителей, может, я бы осмелилась зарыться в мягкие власы Прескотта и потрепать их, чтобы каждая снежинка оставила в покое, но делай я так, буду всю оставшуюся жизнь чувствовать себя как на концерте.       Раздражённый до глубины души Ян смотрел, как некоторые одетые в белый камуфляжный костюм спецназовцы пытались нас выманить с высокой кроны старого дерева, пока другие, уже прицелившись, держали пальцы на курке.       В тёмном стекле их шлема видела нас, обнявших друг друга испуганно и державшихся, чувство, за последнюю нить призрачной надежды.       Непонятно, кто кого сильнее всего боялся — мы их или они нас? Ни я, ни Янко не знали, какие фокусы выкинут фондовцы, а они не знали, что выкинем мы.       За себя, кстати, могу сказать, что максимум, что смогу выкинуть — это Яна с ветки, и то не факт.       Молчание между нами тянулось, кажется, вечность. Зима принудила застрять безмолвно и пытаться предсказывать все исходы событий. Ещё и штаны, блять, с футболкой из-за снега мокрые и прилипают к жопе.       Налево пойдёшь — пулю сожрёшь, — начала размышлять я, на что русый, удивлённо вздёрнувший брови, решил вставить свои пять копеек.       А направо пойдёшь — хуй пососёшь?       Непонимающе ляпнул он, а зрачки расширились, словно кто-то капнул чернилами в них. Какой же он милый, тьфу, не могу.       Вот поэтому и спускаться надо.       Короткая кривая улыбка коснулась моих губ, но она была мимолётной, ведь если не соизволим двинуться с дерева, то с нас снимут мёртвую шкуру на изучение, а пока этого не случилось… — Да спускаемся мы! — прокричала я землянам, поудобнее схватившись за Яна, закатившего глаза раздражённо.       Забавно, что под дулами пистолета никому из нас не страшно, будто сам Господь Бог страхует, ёпт. Аж захотелось гордо взмахнуть волосами разок, на ветер, чтобы разъебать своей наглостью этих парней с пушками длиннее хуя, только это желание быстро потерялось, когда прогремел первый выстрел, содрогнувший с веток снег.       Всё же, лучше не выёбываться…       Прескотт, массировавший себе ухо до этого от слишком громкого звука, не снимая с меня глаз, подхватил под ноги и обвёл рукой талию, не забыв нагло на миг когтями проскользнуть под футболку и пощекотать кожу, чтобы я, выругавшись, вздрогнула.       С огнём играешь, Янко блять.       Цыкнула ему в мысли, брови хмуря, на что в ответ лишь усмешку получила.       С твоим огнём только рад играть.       Не дождался Ян ни моей моральной подготовки, ни ответа, ведь сиганул так, будто яйца у него из бедрока сделанные и ветки дерева игрушечные.       Ты ебанутый?!       Да какой там ебанутый! Как вцепилась в него, так и осталась с приклеенными к его футболке когтями, пока мы летали стремительно вниз. Снег в ебало, ветки тоже — заебись, спасибо, дура! Видела ровным счётом нихуя. Осталось сейчас вникать в суть происходящего и понять, что в Фонде нас захуярят как последних мудаков за такой выкидон. — А вот и мы, — Прескотт легко на корточки приземлился, прижал к себе сильнее и взмахнул разок головой, чтобы убрать со лба одну чёрную прядь.       Когда открыла глаза, то не могла сказать, что спецназ был рад. Что там — они как стая лабрадоров смотрели на нас и подталкивали сзади не отпустившего меня Янко, то и дело на них что-то бурчавшего вслух.       Ну всё, Ян, нам пиздец.       Фонд точно подняли на уши и, заодно с этим, пизды получил и Хилл. Бедный старик… Я нахмурилась, выгнав из головы жалость к надзирателю, частенько кочующему между кабинетами. Блять, бедные мы, ведь нас точно отпиздят, или, по крайней мере, я бы отпиздила, будь на месте Фонда.       Скорее да, чем нет, но всё же! — русый улыбнулся во все тридцать два, не забыв обратно к земле придавить хвост, то и дело хотевший под чью-то ногу спутаться. Своей улыбкой он точно сделал, чтобы спецназовцы жопой на иголки сели, но не меня. Пусть клыки сверкали ясно небу, в них не видела я опасности с самого начала.— Было весело.       Из моих уст усмешка вырвалась, да только. Охуенно, а не весело. Как в старые добрые времена нашего бегства! Удивительно, что не уебали лицом в снег, как только оказались в их руках…       Когда принесли в Фонд с пушками у макушек, то приняли, на удивление радушно и с явным облегчением на душе.       Думали, что мы разъебём лес.       На такую фразочку от Яна, спустившего меня ногами на землю, я только усмехнулась. Было невозможно улыбаться хоть уголками губ при виде напряжённых лиц, особенно Агаты, что выжигала глазами из-под полуопущенных ресниц чуть не настоящим огнём.       М-да, точно наша последняя вечеринка.       Нас через парадный вход сопроводили и также через парадную дверь зашли в самом сердце комплекса Фонда. Как и думала, что на первых этажах — что на нулевом, суета одинаковая, только по разным причинам.       На нулевом аномалии, на первом же — техника. Хорошее прикрытие, Фонд SCP, хорошее… Для народа так точно заебись думать, что рядом с твоей проросшей до краёв крапивой деревушки работают военные, а не проводятся какие-то исследования над аномальными чудиками как я и Янко.       Прескотт разделял мой интерес, ведь его глаза бегали по коридору, таблицам над дверями и кушеткам из-под стен, вот, только, вопреки своего желания зацепить хвостом хотя бы одну пробирку, он сдержался.       Комнаты тестирования военного оборудования, уверена, что больше, чем представляет себе Янко и даже я, с задумчивым взглядом смотревшая за плечом, как они отдаляются.       Лаборатории, комната отдыха… Экспериментальная комната?.. Я прищурилась, хотя ясно видела слова и буквы. В душе была надежда, что такое действие даст понять, что именно из себя представляет тяжёлая металлическая дверь, только, вот, напрасно. Всё равно она осталась и останется для нас загадкой на ближайшее будущее так точно.       Много странных звуков — скрежеты, шорохи, будто комплекс жил своей жизнью и люди в нём были лишь шестерёнками, что бродили по коридорам.       Многие смотрели нам вслед, но были и те, что так боялись, что не смели поднять глаза выше наших пяток. Рада хоть, что держат за разумными существами и не волокли по каким-то канализациям, а то был бы, конечно, хреновый прикол.       Нет в этой бетонной коробке никакого разнообразия, хотя, признаюсь, ожидала увидеть белые блестящие коридоры, яркий свет — всё как полагается в фильмах, а тут просто тусклые цвета, редкие картины обыкновенных пейзажей, высокий потолок — все они остались позади, а я начала держаться за Янко покрепче.       Мы спускались вниз по широкой лестнице тихим шагом. Чувство, что сами спецназовцы опасались дышать как-то неправильно, от чего становилось неспокойно.       На лифте не сели, вероятно, потому что не поместилось бы столько народу. Фонд увидел наши способности с другого угла, убийственного, вот и страхуются как могут, стараясь при любом приколе показывать ружьё. Пуля-то убьёт нас точно, ха-ха.       Коридор не встретил суетой, что была до этого — видимо, объявленный перерыв у тех, что работают здесь. Редкие белые привидения могли мелькать подобно птицам и исчезать за углом или за дверью очередного кабинета.       О боже упаси… — меня начало душить, когда в конце открывшегося перед нами коридора, которому лишь красная дорожка не хватает, стояли Хилл с Агатой.       Оба в своём повседневном наряде в виде халата, оба не шевелятся и, кажись, не дышат. Могу поклясться, что услышала, как у кого-то скрипнули зубы во рту, от чего у самой в горле комок появился.       Как она так быстро спустилась? — спросил Ян, негодуя, пока нас ожидали с явным желанием словесно отпинать, да так, чтобы не вставали больше утром.       Тебя сейчас это ебёт?       А кого что ебёт, уже явно неважно. Нас вели уверенным шагом к этим двум тучам, стоящим со скрещенными у груди руками, и, если Грейс была с каменной рожей, то Хилл поседел сильнее, чем до этого.       Мы встретились лицом к лицу, и Ян, видимо, решивший принять на себя удар, рукой чутка толкнул меня за своей спиной, будто смахнул, блять, муху. Собрав свою волю и яйца в кулак, Хилл, у которого чуть из ноздрей и ушей не пошёл пар, начал, возможно бы, свистеть как чайник, но, запихнув себе это желание в самый дальний угол комплекса, только развернулся с громким вздохом.       Чуть не сдул картину!       Вот он! Оптимист ёбанный! Нас сейчас, возможно, отпиздят, а он про картину думает! Ещё с нас, чёрт возьми, вода стекает ручьями.       Что, вслух сказать не хочешь? — Вам так скучно в Фонде было? — Агата, опередив Яна, первая нарушила молчание. Долго она в наши глаза всматриваться не стала, поняв, что ответа в яркой радужке ей не найти, поэтому развернулась вслед за Хилл, а за ней и полы халата поднялись смиренно. — Если хоть на шаг отступят или попытаются сделать что-то неразумное — стреляйте. Уразумейте дураков пулей, если уж словами не доходит.       И бросила она это как на ветру — легко, с демонстративным взмахом руки, словно мы являемся пылью. С этими словами Агата скинула всю ответственность с Фонда и с ней самой на нас. В горле у меня застрял тяжёлый ком. Несмотря на то, что чуть не расстреляли, бегала от пуль прилично, чтобы почувствовать страх на своей шкуре и отпустить его, всё равно было не по себе.       Ну, а как может то быть по себе, когда прямыми словами сказали, чтобы в случае чего убили? Спецназовцы на нас смотреть долго не будут — одна пуля в ноге, другая в руке, чтобы не ползти, а потом можно в шею. В голову стрельнут, когда последний вздох ударится о плитку.       Ян голос не подавал, будто боялся, что нашу связь услышат, но все краски его чувств я ощущала без слов. Он понял, что нас насадят на бутыль, вот и затих.       С каждым шагом атмосфера вокруг нагнеталась и воздух становился удушливым. На нас даже не смотрели, чёрт возьми. Хилл шёл на несколько шагов впереди, а Грейс ступала по его пятам с уверенностью, что сдохнуть мы не захотим, и она права.       Пожалуй, мне пока что нравится жизнь в этом бункере, а не на хирургическом столе под ярким светом лампы. Не осталось, чтобы рожи в масках надо мной склонились со скальпелями.       Когда вначале мне Хилл говорил про камеру содержания с бетонной кроватью, видимо, он не шутил… Мне любезно открыли дверь, провели ключ-картой ловко, и как только открылась дверь, затолкнули внутрь толчком, что чуть не упала на колени.       Эй, ты в порядке?       Прескотт среагировал быстро, а его растерянный взгляд, когда он понял, что в другую комнату меня запихнули, было последним, что увидела до того, как заперли на семь замков.       Как для того, что еле дышал всю дорогу, дабы не пристрелили — да, в порядке.       Ответила ему с иронией я, вставая с колен и отряхивая одежду по дурацкой привычке. Что ж, с одной залупы в другой, кайф. Пальцы ног в мягкий пол тонули, и когда прикоснулась к стенам, то брови чуть не взлетели со лба к потолку.       Ты ахуевай, Ян — нас запрут в комнате для буйных кажись.       Что там буйных — в эти стены тонуть можно, если захочешь. Ну и ну! Везде есть плюсы, но, видимо, это пока не зашла дальше двери, что спереди.       Ты меня этим, Харпер, солнце, не радуешь…       Я не клоун, нежный ты мой цветочек.       Так, ты юмор то свой контролируй.       Я лишь засмеялась вслух, тишину скрасив на мгновенье. Видел ли меня кто-то, не знаю, но камера в углу точно записала этот птичий клёкот. Ничего не мигало — лишь чёрное стекло с ровными полосами света на нём.       Они контролируют каждую пылинку в этом комплексе. Неудивительно, что столько времени люди вне Фонда даже представления не имеют, что существует такая организация.       Быстро ты сдался.       Что-то внутри тепло щёлкнуло, и точно не от мягкости стен и пола. Сам Ян, пусть и нервный, но в душе улыбался, да так, что у меня самой сердце начало спокойнее биться.       Подался.       Усмехнулся Ян, затихнув.       Делать нечего — осталось заглянуть за дверью и начать поистине охуевать, но чёрт с ним, верно? Мы знали, на что шли, так что пора жрать последствия, хе-хе.       Что правда, собственные капельки оптимизма, выдавленные из сухой губки, не особо придавали сил.       Ручка опустилась беззвучно — тут у них всё смазано и сделано идеально, что не доебёшься, а вот до чего доебёшься — так это интерьер.       Бетонная кровать — байка Хилла, оказывается, не байка вовсе. Твёрдая, что позвоночник в фантик завернётся. Если спросонья удариться головой, то заработаешь себе травму. По крайней мере психическую так точно. — Ну я вам нелюдь, что ли?       У них, блять, кровать прикреплена цепями к, нахуй, потолку. Крепкие цепи, что обычно для коров используются, когда оставляют в поле, глухо сверкали.       Лёгкой простынёй накрыт и этот чёртов прямоугольник. Всё же, спать буду на полу. Не хватало ещё проснуться с ноющей болью в спине.       Мне, кстати, никто не ответил. Твари. Видимо, это и есть моё наказание — сиди и мучайся в тишине, без телевизора, без ничего и сдыхай со скуки.       Ладно спальня, хрен с ней, на полу спать можно, но вот с ванны я вообще словила связь с космосом на миг. Железная, мать её, раковина и зеркало, кажись, сделано из бронированного стекла… Душ к потолку вообще замертво сварщиком прикреплён, а смыв крохотной решёткой накрыт.       Это пиздец, Харп.       Охуевший похлеще, чем я, Прескотт точно схватился за голову или зарылся пальцами в волосы.       Да… Вот это я понимаю — Чёрный Дельфин у них тут.       Смех смехом, но я не уверена, что это не конец страданий. С Яном мы договорились поддерживать связь и, в случае какой-то активности, доложить оперативно друг другу. Как-никак, но мы связаны, поэтому отвечаем друг за друга как брат за брата, или как там.       Дня так четыре мои вопросы уходили в пустоту и скорчивалась на полу каждый раз, как выключали свет. Когда бродила по комнате, то чувствовала предметы, их вибрации и температуру. Это самое, чёрт возьми, странное, но «щупать Фонд» начал и Янко.       Ян продвинулся дальше меня, но это ненадолго.       Он успел похвастаться, что, наконец, но завернул за другим углом коридора благодаря этой способности.       Потихоньку мы начали изучать сию архитектуру. Фонд может спокойно славиться своим масштабом подземелья — его не обойдут так точно запутанностью и численностью кабинетов.       С каждым разом очертания объектов становились всё чётче в разуме. Ян начал видеть то, что чувствую я, и я видела то, что чувствовал он.       Уже дней восемь не выходит никто на связь с нами, хотя Прескотт утверждает, что девять.       В Фонде нет трещин — идеально закрытая структура, без протекающих снаружи даже частиц воздуха. Удивительно, как мы выбрались из этой коробки и не попались сразу.       За эти, уже дней десять, но, как утверждает Ян, одиннадцать, ведь видимо я день успешно проебала где-то в сливе душа, я поняла, что если и существует бог, то мы для Фонда его анекдот, которого он подкинул, чтобы не расслаблялись.       На четырнадцатом дне, в котором я с Яном спорили с пеной у рта, какой по счёту день, нас выпустили из этого обезьянника и, с лещом за шею, отправили уже в свои комнаты. Подаренную вместо букета цветов веточку Яном я положила рядом на тумбе.       Наконец-то нахуй нормальная человеческая кровать.       Заебавшийся от жизни Ян чуть не завыл от радости. Что там — я, что плюхнулась всем телом за одно мгновенье на мягкие простыни и подушки такой лёгкости в позвоночнике не чувствовала давно, какой там Янко, которому лишь в подушки жить хочется и чтобы ещё они были побольше.       Часик, два — боже, я стану наркоманом с этим запахом свежего постельного белья. Какое упоение! Я так не дышала ещё со времён детского сада. — Предупреждение от Фонда: в следующий раз вас застрелят и в ваши документы будет стоять класс «ликвидирован», если ещё раз нарушите правила поведения и содержания.       Опа, а это кто-то другой. Не голос Хилла, что был бы точно до жути недоволен, а какой-то, видимо, молодой паренёк. Неужто в Фонде отбор идёт сейчас? Слишком много новичков у нас что-то. — А попробуй ты месяцами сидеть в коробке запертым, и мы посмотрим на тебя, — «ликвидирован» говорит он мне. Да иди ты нахуй, чел. Мне подушки дороже уже всяких прогулок, да свежего воздуха.       Тактично послав в мысли новоиспечённого сотрудника Фонда, я уткнулась носом в кровать, завернула хвост вокруг себя, сама свернулась калачиком, да провалилась в небытие, наконец-то на мягкой кровати и рядом на уровнях нашей связи с Яном, уже как третий, хренов, час дрыхнувшего.