Король

Слава тебе, безысходная боль! Умер вчера сероглазый король.

Сегодня Кэйя влюбился. Но сегодня слишком поздно. Может быть, если бы еще вчера утром, наливая себе стакан воды за завтраком, он обратил свои мысли к Его Величеству, легкое осознание настигло бы его раньше; а может это стоило сделать еще месяц тому назад. Или при поступлении на службу в тот самый момент, когда принимал присягу, когда стоял на коленях перед королем и вверял ему свою жизнь, посвящая каждый последующий вздох неподдельно чисто бьющемуся сердцу Светлейшего. Но сейчас-то какая разница? В эту самую минуту секундой за секундой теряется жизнь, растворяется в сотне иных, одинаково ненужных. Сейчас любовь теряет смысл наравне с самим фактом существования. Парадокс: Дилюк умер — значит, и призрачное чувство непременно должно последовать за ним. Однако этого не происходит. И не произойдет. Кэйя стоит напротив деревянного креста — настоящий, мраморный, наверняка, до духоты красивый памятник возвысится над телом короля лишь через пару месяцев. И, честно говоря, стеклянные глаза Дилюка — последнее, что хочет видеть Альберих. Мемориал будет венчать тленность жизни; молодой рыцарь и без того знает, что просто так людей земле не предают. Вчера король — сегодня мертвец. Еще день назад «Ваше Величество» — нынешним утром воздыханый властитель. Кэйя не чувствует. Он не понимает и не хочет понимать, почему стоя над могилой возлюбленного не проливает слез. Почему не ропщет на судьбу. Он предназначен человеку, который умер раньше, чем любовь соизволила напомнить о необходимости следовать судьбе или просто напросто опоздал? Этот вопрос занимает Кэйю больше, чем скорбь. Ибо именно от этого будет зависеть, имеет ли он права скорбеть, оплакивать потерю. Небо серое — но это не важно. Гораздо важнее, что пошел дождь; зонта нет. Первый дождь после зимы, и Дилюк его не застал. Это в порядке вещей, пора привыкать, ведь теперь ничего не изменить. — А я ведь теперь даже не узнаю, слышишь, — Альберих склоняет голову. Не позволяет поднять глаза к небу, — не узнаю, почему полюбил тебя. Полюбить человека в день его смерти равно, что обрести себя на неизменную муку сердца, вызванную собственным внушением привязанности. Это не несет в себе никакого смысла, только почему-то переубедить обратно не выходит. Почему-то поверить в любовь легче, чем заставить себя отречься от праведности этого чувства. Память будет жить, значит ли это, что влюбленность тоже; значит ли что неприкаянное желание останется навеки непризнанным? Кэйя отстегивает ремешок с мечом, едва чувствуя пальцы. Тяжелый металл падает на траву. Вместе с ним падает что-то внутри, ровно в сердце, заставляя задерживать в легких воздух, не позволяя боли растечься по телу. Рыцарь снимает мантию, кладет на нее оружие и замирает. Он готов отречься от себя, от того, кем был последние пять лет. — Я тебе этого не прощу, Рагнвиндр. Рыцарь становится на колени ровно также как и тогда в большом тронном зале озаренного светом счастливого дня. Возвращая своему королю ничтожную клятву верности, Альберих проклинает тот момент, когда решился поднять глаза на Дилюка. Когда из обычно рыцаря он стал личным сопровождением Его Величества. Каждое сказанное слово в пустоту обречено на вечное скитание в небытие и скорбная клятва Кэйи не будет услышана. — Прошу тебя, оставь меня.- Он прижимается лбом к дереву креста. Целует мокрый от холодных крупных капель дождя медальон, вкладывая неозвученную молитву. Кэйя не верит в Бога. Но сейчас очень хотелось. Он обращает взор на цифры на кресте: дата смерти совпадает с днем рождения. Король настолько ненавидел свой народ, что обернул праздник всей страны в месячный траур. Если целью Дилюка было добиться от своих подопечных взаимности в этом темном чувстве — у него это вышло. И только Кэйя отличился. Молодец. Ничего не скажешь. Осознание того факта, что увидев молодое тело Его Величества в гробу, Альберих лишь больше убедился в своих чувствах — пугает. Вид красного бархата и серо-зеленой кожи короля мертвеца тошнотворен; рыцарь влюбляется еще больше. Знать, что предмет обожания никогда не отвергнет по причине своей смерти, также абсурдно, как понимать это в действительности. — Будь ты проклят… Альберих совсем не понимает, что ему делать. Как Дилюк посмел умереть, каким образом оставил одного. И, что самое страшное, он не виноват. Рыцарю некого винить, поэтому легче стать фаталистом, что винить хотя бы судьбу. Тридцатое апреля. А у Кэйи тридцатого ноября. Дилюк опорочил своей смертью символ жизни своего рыцаря. Он собственноручно погубил его в печали и сожалении, в сокровенных грехах и покаянии. Теперь это не имеет значения. Жизнь даже не постаралась пошутить смешно, она просто вывалила на Альбериха то, что посчитала элементами его духовной полноценности и оставила все, как есть, заставляя разбираться с последствиями собственноручно.

А за окном шелестят тополя: «Нет на земле твоего короля».