Glassroom

      Доброй ночи.       Я опять здесь. Приберусь немного, заодно поболтаем. Как пыльно, ужас. И все заросло…       Рад меня слышать?       Вспоминал тут… Так странно. Прошло шестнадцать лет. Шестнадцать. Черт возьми. Какая же цифра большая, когда речь идет о годах.       Знаешь, я все равно помню нашу с тобой первую встречу так, будто вчера было.       Тебе было десять, а мне почти двадцать. Ты пришел тогда на полигон АНБУ первый раз, зашел в раздевалку. Ками-сама, каким же извращенцем я чувствовал себя, пока ты рос. Ты был таким взрослым. И таким маленьким. Мне так хотелось уберечь тебя от всего этого в будущем, но ты поступил умнее. Ты всегда, кажется, с самого рождения был за мирные решения. Ты родился пацифистом.       Тебе было одиннадцать, а мне двадцать, когда ты увидел мой шаринган. Как же мне было смешно, когда ты спросил. Как же мне было тяжело тебе ответить. Конечно, ты подумал, что я забрал глаз силой. Конечно, когда я рассказал тебе правду, ты мне не поверил. Потом, позже, когда мы с тобой сблизимся, ты поверишь, а тогда не верил. Думал, я обманываю, как любой шиноби о чем-то личном, но история тебя все равно потрясла.       Тебе было двенадцать, а мне двадцать один, когда ты стал капитаном АНБУ и ушел из-под моего командования. Это было печально. Мы стали так редко видеться… Но ты все равно приходил на тренировки. Наверное, я уже тогда чем-то привлек тебя. Ты тянулся ко мне. Может быть ты даже понимал, насколько эта тяга тогда была неправильна. Почему я у тебя об этом никогда не спрашивал? Хотелось бы знать, что бы ты ответил мне тогда на такое. Понял бы вообще мой вопрос? Во многом ты все же оставался ребенком.       Тебе было тринадцать, а мне двадцать два, когда ты за ночь собственными руками разрушил до основания свою жизнь. Это был твой выбор. Ты всегда был за мир. И за семью. А семьей твоей был брат. Да уж, я как никто знаю — брат и только брат. Твое главное сокровище. Ты отдал всего себя ему, сделал все, чтобы он оставался жив и цел. И ты попросил меня присмотреть за ним в ту ночь. Будто я и сам бы не понял. Ты ведь знал меня уже достаточно хорошо, мог бы догадаться, что я не оставлю последнее дорогое тебе без опеки. Но все равно перестраховался, все равно пришел ко мне, рискуя быть пойманным, все равно взял с меня обещание беречь Саске. Что мне оставалось? Я должен был хранить последний осколок твоего счастья, последний осколок твоего сердца, пока ты был бесконечно далеко. Я видел, как твой брат плачет, как ненавидит тебя. Я не мог смотреть на это, но должен был. И я не мог ничего рассказать ему. Ты не оставил мне выхода. Кажется, мы оба сделали слишком много для этого мальчишки тогда.       Тебе было пятнадцать, а мне двадцать четыре, когда мы встретились снова. Я скучал. Ты, я думаю, тоже. Это было заметно. И ты впервые поцеловал меня. Это снова было забавно. Ты все еще оставался абсолютным ребенком в некоторых вещах. Я видел, как ты испугался, когда я обнял тебя вместо того, чтобы оттолкнуть. Ты думал, будешь мне противен. Я до сих пор думаю, что буду противен тебе, узнай ты, как давно я хотел поцеловать тебя. К детям не испытывают таких чувств. Хотя ты и не был ребенком никогда, даже если по мелочам оставался наивен. Мы переспали в тот раз впервые. Это было лучшим, что я испытывал в своей жизни, можешь поверить. Даже если это было ужасно неловко, ты был потрясающим.       Тебе было шестнадцать, а мне двадцать пять, когда я ушел из АНБУ и перестал ходить на далекие от деревни миссии. Я никогда не думал, что ты сможешь быть таким безрассудным ради меня. Наверное, я выглядел смешно, когда ты впервые объявился у меня в квартире среди ночи. Я не ожидал, честно. Прости, что тогда едва не свернул тебе шею. Хотя я уже сотни раз извинялся. Ты должен был ожидать этого от своего бывшего капитана, в конце концов. Да ты наверняка и ожидал. Просто не успел среагировать. Даже в твои шестнадцать я оставался сильнее и быстрее тебя. По деревне поползли слухи из-за нас тогда. А ты все равно приходил, море по колено… Кажется, Третий начал догадываться о чем-то, когда я стал просить миссии подальше, чтобы встречаться с тобой. Как подростки, обжимались по углам… Позор, ну кто бы узнал, засмеяли бы. Легендарный шиноби и нукенин высшего класса прячутся в кустах.       Тебе было семнадцать, а мне двадцать шесть, и мы все еще встречались по ночам в гостиницах, когда ты сбегал от своего напарника. Хотя вряд ли сбегал, он ведь все знал. Сложно не узнать, что тот, кто с тобой практически живет, уходит встречаться с кем-то. Он не знал, с кем именно ты спишь, но знал, что я из Конохи. Что я мужчина. Что я старше тебя. Что я связан с тобой. Наверное, он был дорог тебе, раз ты позволил ему узнать так много.       Ты почти не изменился внешне, только вытянулся, и черты лица стали как-то резче. Такой красивый. Как же я люблю тебя, ты бы знал. Да ты и знаешь… Я ведь говорил тебе.       Тебе было восемнадцать, а мне двадцать семь, когда ты пришел в Коноху. Напомнить Данзо о своем существовании. Видел бы ты, какая паника в Корне после началась, ух… Залюбуешься. А твои попытки затащить меня в иллюзию… Ты стал сильнее, правда. Но все равно еще не дотягивал до меня. Вопрос в опыте. Опыт превосходит скорость. Ты ведь знал тогда, что я тебе поддамся, вот и использовал шаринган. Это были лучшие семьдесят два часа за тот год. А потом был Орочимару, все так закрутилось… Саске ушел из Конохи. Ты никогда меня не винил, но я до сих пор размышляю, что могло бы быть, удержи я его в тот вечер. Может, стоило его запереть? Все было бы хорошо, он был умным мальчиком. Я сказал ему верные слова, и он верно их понял. Если бы в ту ночь ему дали спокойно обдумать все в одиночестве, он не ушел бы. Но у прихвостней Орочимару были другие планы. Я убежден, что они его сбили. Надо было взять его к себе переночевать. В мою квартиру они не полезли бы, да и Саске бы успокоился… Хотя чего гадать. Что было, то прошло. Я просто рад, что все закончилось благополучно. Благополучно ведь? С годами все тяжелее убеждать себя в этом. С ним все хорошо, не думай. Он молодец. Он держится. Отец из него правда… Хах. Что уж поделать. Знаешь, они все, все трое, мне как дети. Я вспоминаю их маленькими... Каждый из них ведь добился того, чего хотел. Наруто стал Хокаге. Твой брат отомстил за клан. Сакура вышла за Саске. Они были маленькими, когда хотели этого. Многого не понимали.       Тебе было двадцать, а мне почти тридцать, когда мы снова схлестнулись в бою. Даже если это были наши клоны, это было эпично. Я наблюдал краем глаза. Хорошо, что нас не заметили. Было бы много вопросов, ох много… Представь эту ситуацию — раздвигаешь кусты, а твой наставник, который сейчас сражается с врагом, с этим же врагом целуется. Было бы смешно, если бы не было правдой. Я так люблю вспоминать эти моменты…       Что бы ни случалось, я всегда любил тебя. Люблю и буду любить. И ты всегда это знал. Прошло так много лет, но я все равно помню, как ты шептал мне что-то похожее ночами, когда мы скрывались от патрулей у выхода из деревни или ложились спать в какой-нибудь гостинице.       Если бы нашу историю можно было записать, это был бы один из самых красивых и эпичных романов. Но я не писатель. Даже рассказывая это сейчас тебе, человеку, который прожил это вместе со мной, я не уверен, что это звучит хоть в половину так красиво, как это было в жизни. Да и будь я хорошим писателем, не передал бы всего. Потому что это невозможно. В лист бумаги не запишешь стук сердца и шум в ушах, когда чьи-то губы касаются твоих, или жар и темноту тех ночей, под покровом которых мы прятались от всего мира.       Если посчитать дни, что мы провели вместе, не наберется в общей сложности и трех лет. А для меня это была целая жизнь. Каждый этот день. Каждая минута. Мое сердце билось тогда только лишь для тебя. Ты был единственным близким мне, единственным настолько дорогим. И всё остается точно так же сейчас. Всё так же. Прошло так много лет, а ничего не изменилось.       Прошло так много лет…       Мне уже почти пятьдесят.       Представь себе. Пятьдесят. Немыслимо для шиноби. Я такой старик… Просто ужасно. Совсем не знаю, чем себя занять. Давно пора бы уступить место новому поколению, а моя жизнь все продолжа-ается и продолжается…       Сколько там лет прошло? С того момента, как я в последний раз прикасался к тебе, целовал твои губы… Была весна, помнишь? Мне было тридцать, а тебе — двадцать один. Закат тогда был таким красивым. Тебе уже нужно было идти, а мы всё смотрели на него и смотрели. Не могли оторваться. Небо было не красным, нет, а таким рыжим-рыжим, как переспевший апельсин. Что-то цвело, и у меня чесался нос. Забавно, ты ведь один знал, из-за чего именно я ношу маску. Я так никому больше и не рассказал… Ты шутил, что когда-нибудь это могут использовать в бою. Мою аллергию на все подряд, я имею в виду. А еще мы говорили о Саске в тот вечер.       Знаешь, твой брат вырос. Уверен, ты гордишься им, если Чистый мир и правда существует. По крайней мере, ты бы очень гордился им, если бы был жив. Я часто ему это говорю. Кажется, он нечасто верит. Надеюсь, ты сказал ему, как любишь его, когда вы виделись на Великой Войне. Он так и не признается мне, о чем именно вы говорили. Жаль, что нам тогда не удалось встретиться. Долг превыше всего. И ты снова пожертвовал собой ради мира. Кажется, вот истинная суть слова «пацифист». Тебя до сих пор так называют.       Мы расстались тогда с тобой у водопада перед мостом. У меня слезились глаза, потому что что-то все еще цвело, но я все равно снял маску, чтобы ты мог увидеть мое лицо и коснуться моих губ.       Много воды утекло, знаешь? Мне уже почти пятьдесят.       А тебе еще двадцать один.