С днем рождения

Харучие перекатывается с кончиков пальцев на пятку, смотрит на мыски своих сто раз перешитых-перекроенных кроссовок: скоро развалятся, надо найти новые. Давит в себе порыв закашляться, выплюнуть всё, что в нём накопилось: желчь, обиду, предательства, ложь и самообман. И легкие, Харучие недолечил (не лечил вовсе) бронхит еще с середины января. За дверью копошение. У Санзу непроизвольно сжимаются плечи, когда ключ в замочной скважине делает оборот: звук такой до боли в сердечной мышце знакомый, хоть скатывайся по стенке вниз и вой. Готовится, что нос сейчас разобьют. И лицо. Хорошо было бы перестать существовать после первого удара, так, чтобы совсем совсем совсем ничего не чувствовать, не видеть, не слышать и не говорить. Харучие себя знает, наверное, или думает, что знает; считает, что боль, напротив, отрезвляет, как легкий удар током. Дверь открывается бесшумно и без скрипа. Смазал всё-таки петли. Санзу должен сейчас вообще поднять голову, выдать что-то по-идиотскому глупое, а не пялиться в пол, как будто его тут, второклашку-переростка, отчитывает школьный директор при матери-наседки. Но Харучие продолжает смотреть на расклеившиеся носки обуви. Двигает пальцами ног в кроссовке: там, где должен быть шов, разевается дырка. Так вот почему холодно и носки после дождя мокрые. Санзу видит чужие коленки. Белые закрытые тапки, крепкие ноги в серых – прямо под цвет неба – штанах. Санзу заставляет поднять голову, увидеть незатянувшийся изъян на теле, два темных шрама крест-накрест. – Ты всё так же не носишь дома футболки, - хрипит от, надеется Санзу, затянувшегося бронхита. - Давно не виделись В лицо Харучие не смотрит; чувствует чужой тяжелый взгляд, готов почувствовать чужую тяжелую руку на шее. Ясухиро, кажется, ломал же кому-то позвоночник? Ему шею Санзу сломать – просто сжать кулак покрепче и всё. Санзу даже немного разочаровывается, когда этого не происходит. – Можно войти? – Зачем приперся? Значит “нельзя”. Заготовленная речь уксусом разжигает язык. Санзу снова давится кашлем, словами, правдой, извинениями, выдает только жалко-тупое: – Не знаю, – и за ним добавляет то, за что сразу же хочется выдрать себе язык: - С днем рождения? Протягивает вперед руку с пакетом. Он купил дорогие капкейки или кексы, по-разному их называют, а Ясухиро когда-то – года четыре назад – говорил, что хочет их попробовать. Мучо не берет в пакет руки, не отвечает, захлопывает дверь с характерным стуком перед носом Харучие. Санзу смотрит на свою протянутую руку, тонкое запястье – не скажешь даже, что раньше он дрался и давал достойный отпор противникам-янки – потом снова переводит взгляд на полудохлую обувь и вздыхает. Садится задницей на влажный подступ к знакомой квартире. Мучо будет же завтра куда-то идти, да? Выйдет рано или поздно из дома, для Санзу абсолютно нет ничего ужасного в том, чтобы выждать кого-то побитой псиной всю ночь под дождем. Тетушка-психолог сказала, что надо извиниться и поговорить со всеми, с кем Харучие расстался не при лучших обстоятельствах. С Майки говорить смысла нет, Санзу для него и носка дырявого не стоит; с Баджи-саном общаться поздно; с Сенджу, наверное, тоже поздно – Санзу уверен, что Такеоми его и близко к ней не подпустит, Санзу еще не готов встречаться с людьми, которые раньше считали его своей семьей, и получать новые отказы. Мучо – первый в списке, потому что, ну, расстались они на самой худшей из всех возможных нот: Харучие прирезал его катаной и бросил умирать в порту, хотел еще скинуть вниз с пирса, передумал на самом краю, испугался шума прибоя и темной воды – как будто если он толкнет туда Ясухиро, то непременно затонет вместе с ним. Санзу, как оказалось, утонул раньше. …Харучие сидит так до полуночи. Спит даже немного. Когда совсем темнеет, открывает коробку с капкейками, берет один, клубничный, жует через тугой ком в горле. Когда вытягивает ноги вперед, чтобы немного размяться, случайно задевает коробку, она опрокидывается и крем, наверное, размазан по картонным стенкам, и Харучие не хочет проверять, доедает быстро, снова поджимает острющие коленки к груди. Ощущает себя выкинутым питомцем. Не к месту вспоминается, что он праздновал чужие дни рождения с именинниками всего несколько раз – всегда двадцать восьмого апреля, с Мучо. И свой тоже отмечал с Ясухиро, они покупали шоколадный торт, шли в кино или просто дурачились. На пятнадцатилетие Харучие Мучо усадил его за руль и дал порулить машину. Санзу клюет носом, на холоде тянет поспать, а еще ноги-руки окоченели, пальцы особенно. И дождь крапает – мелко-мелко, но, может, скоро ливанет. Санзу засыпает уже беспокойным сном, как тут входная дверь открывается – Харучие из-за шума не услышал скрежет ключа? – Заходи. Встать прямо получается не с первой попытки, Санзу опрокидывается случайно на бок, падает, отмечает про себя, что на коже завтра появятся новые синяки – у него кожа последнее время ни к черту, серая и болезненная, от тыка мизинчиком багровеет-синеет-чернеет. Мучо ждет, пока Харучие всё-таки выпрямится, поднимет несчастный пакет с кексами, шмыгнет в теплую квартиру. Квартира Мучо и изменилась, и не изменилась вовсе. Запах всё такой же… приятный, уютный. И кушетка старая на месте, котацу только новый, теплых тонов, новый телевизор, уже цветной; книг стало больше на краевых полках и шторы какие-то незнакомые, но Санзу не уверен, были ли они раньше. Санзу думает где-то в глубине души, что не хотел бы быть избитым здесь – в месте, где чувствовал себя хорошо когда-то. – Зачем пришел? – повторяет Мучо. – Тебе повезло, что я не хочу больше иметь проблем с законом, Санзу. Санзу мнется, шмыгает носом, от перехода из мороза в теплое местечко из носа льет ненормально, пожимает плечами. Санзу хочет вообще рассказать про всё: про то, как свастоны-канто распались, а Харучие остался ни с чем и ни с кем, про то, как попал в реабилитационный центр с передозировкой, про то, как у него совсем ничего не получается и каждую секунду, когда он не занят делом, работой, его мысли крутятся в самых дальних ящиках прошлого, и этих мыслей так много, что Санзу не может ни есть, ни спать; и этих мыслей так много, что само бездействие и какой-либо отдых, передышка воспринимаются Санзу как мука, пытка; он стал одной большой тревожной молекулой, которая постоянно должна напрягать мозг, чтобы не думать о чем-то своем личном. Психолог сказала, что если попросить прощение, то есть вероятность, что Харучие станет лучше. Психолог правда не знала, что их “неясная точка”, которую Санзу поставил в отношениях с Ясухиро и про которую Санзу не хотел говорить на терапии, была попыткой – почти удачной – убийства. – У тебя день рождения, – блеет Санзу, хотя уже давно за полночь. – Мы раньше праздновали. Вместе. Мучо смотрит на Харучие так, будто выкинет сейчас за шкирку. Он может. – И всё? – и в голосе серая злость. – И всё, – врет Санзу. – Всё. Мучо кивает, отходит в их – его – комнату на минуту, возвращается с комком одежды, кидает ее в Санзу, кивает на душ. Ясухиро страшно чистоплотный. – Завтра ты уйдешь и больше никогда не попадешься мне на глаза. Понял? Санзу кивает нервно, идет в ванную комнату, закрывает за собой дверь на щеколду. Случайно ловит своё отражение в зеркале: волосы нездоровые совсем, пострижены абы как, на концах всё еще след розовой краски, под глазами глубокие мешки, из-за белизны кожи они кажутся темнее обычного. И весь Харучие нескладный какой-то, подрос вроде, плечи шире, но худой такой, как будто живот к спине прилип, из-за роста одежду мелкого размера не возьмешь на барахолке, из-за этого носит оверсайз, на нем висит всё абсолютно некрасиво, неправильно. И шрамы на белом лице тоже некрасивые, неправильные. И сам Санзу такой же, как его изъяны на коже, как его одежда. Санзу в комнате, которую он снимает с соседом из реалибитационки, завесил все зеркала плотной тканью, не может смотреть на свое отражение. В душе есть теплая вода. Санзу долго думает, можно ли ему использовать мыльно-пузырные штуки вроде того же шампуня, будет ли против Мучо, можно ли ему вообще тратить тут воду и гели. В конце концов, включает кран с холодной водой, посчитав, что за горячую придется платить больше, а Санзу и так приносит некоторые неудобства; садится под струи в такую же зажатую позу, в которой сидел на улице. Он сидит долго, ему холодно, спину сводит, плечи, во всех мышцах спазмы, и вода льется на лицо неприятно, льется в уши, рот, глаза. Санзу на шуме воды сосредотачивается, подначивает себя встать, перекрыть кран, но сил сделать первый шажок нет. Так бы и помер прямо здесь. И Харучие абсолютно по-тупому не слышит голос Мучо – ровно до того момента, пока щеколда не падает на кафель, а дверь распахивается. Мучо злой, но Мучо обеспокоенный. – Почему не отвечал? Ясухиро лезет закрутить краник, его руки касается вода из-под лейки, Ясухиро ругается на Санзу, включает теплую воду. Харучие за локоть вверх тянет, встряхивает, как мешок с мусором, осматривает по-быстрому. – Совсем головой ебнулся, да? Двумя минутами позже заворачивает тело в махровое полотенце, вытирает тщательно, засовывает Санзу в футболку и шорты, которые сам ему вручил: и ругается, ругается, ругается. Санзу думает: пусть ругается. Харучие корежит только, что Мучо с ним возится; Санзу пытается вывернуться, отстраниться, забрать ту же махровку и одеться самостоятельно, Мучо его по рукам шлепает, сердито говорит не лезть. И под одеяло тащит силой, заворачивает трубочкой, чай теплый приносит, ругается ругается ругается на то, что Санзу перестать дрожать не может, а еще что от Санзу всегда, блять, какие-то выкрутасы и проблемы. Харучие молчит молчит молчит, потому что согласен, да, от него проблем много у всех, он и сам одна большая проблема. И дрожать перестать не может еще с улицы, его бьет крупной дрожью, как бы сильно в теплую постель он не вжимался. Мучо ему волосы феном высушивает даже, сам, грубо пальцами расчесывает только, тянет. Харучие нашел время, говорит сквозь шум сушки неуверенно, но громко: – Эй, Ясухиро… я поговорить вообще-то хотел, Ясухиро… – Рот закрой и сиди молча, Санзу. Санзу затыкается, не хочет сердить больше. Мучо свет гасит, кидает на Харучие еще одно одеяло. Сам рядом не ложится, может, спать ляжет на кухне, расстелет себе футон. Сумбурно всё прошло. Харучие думает о капкейках, извинениях, разговоре, холоде, Сенджу, Эмме, Майки, Баджи, Мучо, реабилитационном центре, Такеоми… – Эй, Ясухиро… – Ну? – Прости. Мучо вздыхает как-то тяжело, молчит. Санзу тоже молчит, глаза жмурит, не хочется дальше вообще ничего, почему-то с извинениями всё внутри как-то сжалось, скуксилось, лучше не стало, психолог наврала, нет смысла пытаться дальше, нет смысла вообще делать то, что… – Кексы на вкус ничего так. Я оставлю тебя наутро.