Дежавю

Двенадцать ступеней, Экко запомнил. Двенадцатая скрипнет, и конечно она услышит, прицелится из темноты. — Кто тут? — А кто спрашивает? — громко и дерзко, чтобы она узнала голос. В ответ тишина, и он с топотом преодолел остаток лестницы, шагнул по дряхлым доскам к провалу в стене. Он знал, что Джинкс не выстрелит. Она стояла на самом краю обрывавшейся пропастью комнаты и смотрела наружу. Город внизу и наверху мерцал окнами, вывесками, пожарами и взрывами, тысячами своих ядовитых электрических светлячков, наверху Серое небо замазало золотое зарево домов богачей, далеко внизу темнота милосердно прячет Сточные ямы. Облюбованная Джинкс развалюха была как щепка в ране на всю глубину: срез Пилтовера снизу доверху. Сейчас она, конечно, скажет, что это красивый вид, вся эта устроенная ею война, и Экко опередил ее: — Мерзкое зрелище. Сквозь темноту он видел, как она напряглась, ощутила удар. Знала, что виновна. Паудер знала. И хоть он понимал, что снова был сейчас на волосок от смерти, в этом была надежда, стоящая риска. — Сотни Бензо и Вандеров, — выдохнул он, — и сотни таких же, как мы. Ты этого хотела? Она яростно развернулась к нему, но Экко не стал даже смотреть, какое оружие на сей раз у нее в руках, и сказал: — Я понимаю. Он знал, что будет дальше, успел даже сообразить почему. Раздразнить, а потом отступить, не дать ожидаемого сопротивления, и сила собственного ненужного рывка заставит напавшего потерять равновесие. С Джинкс так и вышло, с этой багровой злостью, колотящейся у нее в глазах, как мотылек о стенки банки — и растерявшейся, не встретив удара. — Когда больно всем, не больно никому, — сказал Экко, поймав ее растерянный, на секунду очистившийся взгляд. — И тебе, значит, тоже как будто не больно. Джинкс смотрела на него глазами Паудер, знакомая, обоюдоостро несчастная, потом повернулась к городу в рваной дыре в стене. Ветер трепал им волосы, полный гари, отравы и светлячков. Экко схватил ее за руку до того, как она сделала шаг. Успел, потому что знал. Пальцы запросто обхватывают ее худое предплечье, от прохладной кожи идет призрачно-живой запах пороха, пота и сладостей. Если сейчас сказать что-то — это все испортит, он знал. И знал, что она сама ухватится за него, возьмет его за руку, но все равно вздрогнул где-то внутри, в той одетой в куда более уверенное тело части себя, которой все еще было лет десять. И что сейчас появится целое облако поджигателей, он тоже знал, смотрел не на них, а на Джинкс, спрятанную за спутанной челкой, с галактиками зеленых огоньков в глазах. Он знал, что она скажет: — Мне страшно. Неизвестно, что такое напоминали ей светлячки, эти обнадеживающие искры во мраке, казалось бы она-то, с ее вечными бомбами, должна любить любую пиротехнику, даже живую. — Мне тоже. Она мельком взглянула на него, смахнула челку со лба. Иногда в ней вспыхивала эта недетская игривая женственность: изящное движение тонких пальцев откидывает волосы с лица, быстрый взгляд поверх голого плеча. Она бы стала красивой однажды, снова вдруг подумал Экко. И, захваченный этим глупым откровением, не мог не вообразить рядом с ней себя, в костюме богатого пилтошки где-нибудь на Променаде, или ворующим дурацкую шляпу прямо с головы бестолкового миротворца под ее заливистый смех, и все парни вокруг готовы хоть сигануть с Голодухи, лишь бы она на них посмотрела. Посмотрела вот так. Медленно-медленно Экко поднял руку и коснулся ее по-детски круглой щеки. Да ради Жанны, он ведь ее ровесник! Но так заблудился во времени и войне, что не знал, шестнадцать ему или шестьсот. И не знал, что будет сейчас, когда ее пурпурные глаза загородили рассыпающийся дом, и Пилтовер, и весь этот бессмысленный мир. Не знал, что момент подло разрушит голодное урчание у него в животе. Джинкс провела здесь пять минут, а он в сто тринадцать раз больше. Отвернувшись, Экко повернул рычаг Z-привода под полой куртки, и снова последние несколько минут полетели назад: найденные после сотни попыток слова, заработанные сотней ошибок прикосновения, вниз по лестнице на темную улицу в Зафабричье, где он случайно поднял голову как раз вовремя для того, чтобы заметить наверху эти немыслимые синие косы. Итак, двенадцать ступенек — и замереть, пока она не окликнет. Но сначала урвать что-нибудь пожевать у вон того лоточника.