Разложение

– Энтропия, - просмаковал я слово на языке.       Впервые, этот термин, я услышал еще в школе на уроке физики. Мне было совсем не интересно вникать в понятие второго закона термодинамики, поэтому выкинул его из головы, как только услышал.       ***       Я лежал на неразобранном диване-книжке, покрывало которого уже скомкалось и не защищало велюровую поверхность от загрязнений. Мне было настолько лень перестелить его, что эта тряпка почти вся "залезла" в проем между половинками конструкции и хрен вытащишь. Диван был старый, и от него слегка несло. Но другого у меня нет. В принципе, всё равно.       Так вот, я валялся на этом диване и ловил дичайшие отходняки от алкоголя.       Я давно перестал выдерживать окружающую меня действительность, поэтому конец рабочего дня пятницы ждал как бога, чтобы набухаться. Литр водки за одинокий вечер стал единственным мне приятным времяпровождением.       Кроме старого вонючего дивана меня окружали стеклянные бутылки, пакеты из под чипсов, использованные салфетки, пустые контейнеры из под дошираков и прочий подобный мусор. В самой квартире был старый, захудалый, выцветший советский ремонт. Халупа, одним словом.       Но эта душниловка досталось мне от деда с бабкой, поэтому можно радоваться, что платить за нее не нужно.       Дверной замок щёлкает и воздух из подъезда не на много свежее того, что в квартире, врывается в помещение. Пришел Матвей. Парень давно сделал дубликат ключей от этой дыры, поэтому каждую субботу ровно в девять утра, он тут. – Прекрати заливаться, – сквозь болезненные вертолёты слышу его обеспокоенный, но в то же время давно смирившийся с ситуацией голос.       Матвей так сказал по привычке, дежурно, поэтому после того, как постоял возле моего смердящего парами алкоголя тела, принялся за уборку.       Из рюкзака он достал новую пачку резиновых перчаток и чёрный целлофановый пакет. И как ему не надоедает собирать, выносить мусор, что я скопил за неделю? – Ох, ну ты мог бы хоть не бросать на пол. Есть же ведро под раковиной, Вадим, - прогудел голос, кажется, из кухни.       Еще немного, и по программе Матвей примется за меня: начнет заставлять подняться, потащит купаться. Дай бог, чтобы в этот момент меня не затошнило. Кажется, сегодня, водяра была херовая.       Опять его образ мелькнул перед слегка приоткрытыми веками. Мужчина двинул занавески и отворил дверь на балкон. – Х-холодно, – пролепетал я еле живым голосом. – Нормально, сейчас мигом протрезвеешь!       А я не хочу трезветь. Не хочу вставать и что-то делать. Зачем он только пришёл? – Уходи, – с трудом выдыхаю я. – Хуй тебе, – слышу в ответ. – Вставай, алкота.       По пути в ванную комнату меня начинает дико мутить. Матвей придерживает мою тушку за ворот футболки, чтобы я не ебнулся башкой об унитаз, пока остатки выпитого вместе с желчью выходят по пищеводу наружу. После, парень помогает мне раздеться и усаживает в наполненную теплой водой чугунную, пожелтевшую от времени, ванну. Как только тело моё становится статичным, я отключаюсь.       Я всегда удивлялся тому, как Матвею удается из этой помойки создать уют. Но этот уют пропадает вместе с тем, как его силуэт оказывается за порогом бабкиной хрущевки.       В прошлом, мы с Матвеем учились в одном классе. Перед выпускным он признался в своих чувствах. Тогда я громко рассмеялся ему в лицо, а потом пригрозил, чтобы он заканчивал с этой хуйней, иначе отпизжу. На том наши судьбы разошлись.       Родители никогда не ставили на меня большие надежды. Да они и сами не были гениями: отец любил по вечерам прикладываться к бутылке, а мать приводить мужиков. В отчем доме никогда не было чувства безопасности. Бухой отец постоянно оскорблял и замахивался на мать. Временами и мне прилетало. В этой атмосфере хаоса и безграничного ужаса я и рос.       Порой я не приходил домой, зная, что у родаков намечается заварушка с таким же отребьем, как и они. Тогда я шел ночевать к бабке с дедом, которые тоже не особо меня жаловали, но все равно принимали, потому что я - "их кровь". Когда старики окочурились (первой умерла бабка, а затем и дед), я самовольно переехал в их квартиру. И эту старую хрущевку постепенно довел до состояния дыры.       Каким-то чудом я закончил шарагу (у матери вдруг включился инстинкт заботы, и она упросила отнести документы в колледж после вручения аттестатов), а затем устроился работать в цех сборки на заводе. Там я снова встретился с ним.       Я разлепил глаза. Вода уже давно остыла. – Где мое полотенце? – попутно кручу кран с горячей водой, чтобы дрожь перестала пробирать все тело. – На, – в маленькой ванной комнате (как и положено во всех хрущевках) появляется Матвей, протягивает мне свежее полотенце.       Без слов благодарности беру махровую ткань и поднимаюсь из чугунного корыта. Матвей мельком осматривает мой голый вид, а затем выходит из комнаты.       Полотенце пахнет кондиционером, значит он принес чистые вещи.       В коридоре уже расположились черные пакеты с мусором, а старый линолеум не липнет к ногам.       Убогая кухня, шкафы которой давно арендовали тараканы, с появлением в ней Матвея стала светлей.       На старой газовой плите что-то вкусно булькало в кастрюле. Мой Матвей помешивал деревянной ложкой (помните, у каждого в доме была такая с дебильными узорами) это нечто. – Причешись, – сказал он мне, когда я подошел ближе. – Не хочу, – вяло кинул я. Тогда парень цыкнул и сменил тему. – Я принес чистые вещи. Они в спальне.       При жизни старики не обзавелись стиральной машинкой, а я был слишком безруким, чтобы обстирывать себя посредством тазика и мыла. Какое-то время, мама помогала мне с бытом, но после того, как начала спиваться вместе с отцом, перестала приходить. Матвей взял эту ношу на себя.       В спальне стоял лишь старый лакированный шкаф. Железные кровати, на которых спали (в последующем и умирали) дед с бабкой, я давно отнёс на металлолом. Мне нужны были деньги.       На полу лежали две дорожные сумки, с которыми Матвей видимо сегодня пришел. Новое постельное белье, мои выстиранные вещи. Какой смысл так обо мне заботиться?       Я неохотно напялил трико, футболки и вышел на кухню. На столе стояла тарелка с супом, из которой поднимался вверх пар, хлеб и ложка. Матвей облокотился на подоконник у приоткрытого окна, после чего закурил.       Я молча сел за стол и принялся за еду. – Блядь, – громко выругался я, – горячо!       Матвей обернулся, выпустил клубы дыма изо рта и на пару секунд залип на мне. Его глаза были полны усталости и безразличия. Он вымотан. Сколько времени мы в таких отношениях? – Ты словно энтропия, – что-то пробубнил он себе под нос. – Чего? - я жадно глотал куриный бульон с картошкой и макаронами. Мне абсолютно не до его вычурных изречений.       ***       Я стоял в курилке с мужиками-старожилами завода, такими же алкашами как и я, ржали над чем-то, как вдруг в десяти метрах по дорожке мелькнули белые воротнички.       Один дядька был начальником отдела по развитию персонала. Его рожу я запомнил, потому накануне нас собирали и втирали о том, что предприятие проводит обучения для повышения компетентности их сотрудников. С этим рослым с идеально выбритой бородой мужиком была знакомая фигура. Когда я понял, кто это, у меня болезненно ухнуло в груди.       На территории завода имелось здание по развитию персонала, в котором был десяток кабинетов с партами, интерактивными досками, совсем как в школе. Матвей с запалом тараторил у доски о базовых навыках производственных операций (в частности о сборке), а я сидел на одной из последних парт и испытывал стыд. Он потянулся, окреп, оброс лёгкой щетиной с момента выпуска из школы, но невинный, задорный взгляд остался при нем. На Матвее был синий костюм, белая рубашка и чёрные туфли. На мне была растянутая роба, окрашенная в корпоративные цвета завода, кое-где выпачканная в масле. Я не успел переодеться перед обучением.       Я не слушал то, о чем он там рассказывал. Старожилы потешались над такими, ибо что может рассказать белый воротничок, который тяжелее карандаша больше ничего не держал в руках?       Когда занятие закончилось, я хотел побыстрее покинуть кабинет, но меня окликнули. – Вадим, – его звонкий голос статно пропел мое имя. – Я сначала не поверил, но это и в правду ты, – его шея и уши слегка покраснели, он выдохнул. – Когда в списке увидел твою фамилию, то сомнения отпали, – расплылся Матвей в лучистой улыбке. – Иди к черту! – отрезал я и слился с толпой.       Матвей учился в техническом вузе на инженера-конструктора, но в ходе студенческой жизни понял, что преподавать - его призвание. В итоге парень поступил в аспирантуру и параллельно начал вести пары. Защитив диссертацию, его параллельно пригласили на завод, обучать персонал. У университета определённый договоров с предприятием, поэтому преподавательский состав университета ходил читать лекции на этот завод.       Во время обучения Матвей не давал мне прохода: позорил перед старожилами, одаривая меня своей самой ослепительной улыбкой. После этого пошли слухи: будто я заднеприводный.       Когда мы вышли за территорию предприятия, чтобы поговорить с этим Матвеем, я собирался вмазать ему. Но как только увидел эту неподдельную радость в глазах: просто находиться рядом со мной, я не смог. Рука не поднялась. Так искренне, с любовью даже мать не смотрела на меня.       Матвей был из тех простачков, которые думают, что "И жили они долго и счастливо" возможно в наших реалиях. До этой встречи, он не знал какое я говно. Ему не было известно, в каких условиях я жил, какая обстановка была в моей семье.       Розовые пони славно обосрались, когда он увидел мое жилище, а потом и меня в драбадан. Не знаю, какая сила заставила его остаться. Я бы давно сбежал. А он тут, стоит и всеми силами пытается сдержать моё состояние, чтобы я не скатился до полного, безграничного дна.       *** – Ты будто энтропия рушишь мою жизнь! – зло выкрикивает мне Матвей в мою бухущую физиономию. – Я ни хрена не понимаю, что ты мне бормочешь. Изъясняйся по-русски, – смеюсь я в ответ и опрокидываю рюмашку.       До вечера субботы я продержался в трезвости. Матвей даже был доволен моей якобы волей. Но он не знал, что в заначке у меня еще литр паленки. Отобрать он не смог. Никогда не сможет. В его силах только смиренно смотреть, как я накачиваюсь. Ибо если попытается забрать бутылку, то выхватит. Прям как моя мама от отца… – Пожалуйста, – молит он. – Я знаю, что ты сможешь противостоять этому саморазрушению…       Матвей сидел у моих ног, пока я хренячил рюмку одну за другой.       Я не могу остановиться. В Моей жизни никогда не было особо светлых моментов. Тревога и страх всегда ходили за моей спиной. Лишь пьяным я не чувствую это апатичное, убийственное состояние. Как он не понимает? – Я не прошу тебя быть здесь, – мой голос слегка заплетается, но я продолжаю еще соображать.       Матвей кладет голову мне на колено. Его слезы мочат штанину. – Выпей, – обращаюсь к нему я. – Тебе станет легче. – Нет, – шмыгает носом парень.       Мое опьянение сегодня не так фатально, как вчера. Сегодня я сплю на разложенном диване. Матвей даже постелил чистую постель. Я ложусь к стенке, а он на краю. У нас никогда не было близости. Я же не гей. Но, когда Матвей ночует у меня, то мы спим вместе на этом старом, вонючем диване. Романтика…       ***       Сегодня пятница, и ко мне пришли два товарища, с которыми учился в шараге. Называть их имена – много чести.       Мы бухали очередной паленкой, плакали за жизнь. Один из них даже позавидовал мне, что у меня есть своя хата.       Я был уже неплохо вмазан, когда на пороге появился Матвей. – Смотрите, это моя сучка, – затащил я парня в зал, где на диване развалились эти двое. – Но это же мужик! – заржал один из товарищей. – Да и похуй, – громче прежнего заржал я. – Вадим, прекрати! – Матвей начал изворачиваться. Но даже когда я бухой, силы во мне хоть отбавляй. Парень заехал локтем мне по морде, что вызвало приступ ярости. Я швырнул Матвея к пацанам. Тот упал в их не очень нежные объятия. – Берите ее, где хотите, – властно вырвалось у меня. – Я разрешаю. – Бля, я не буду, – пизданул один. – А я за. Рот у него от бабского не отличается.       Я свалил на кухню, прихватив бутылку. – Вадим, пожалуйста, – в агонии молил его голос.       Я налил еще рюмочку и опрокинул. Господи, да заткнись ты уже. Сам же хотел с мужиками сношаться. Получай. Подстилка.       С каждой выпитой стопкой, жалобный скулеж Матвея, будто звук радиоприёма, снижался. «Вот как можно регулировать эту частоту», – улыбнулся пришедшей мысли. Вернувшись в зал, я увидел Матвея смиренно сосучего хуй того черта, что хотел взять его рот. Второй, что сказал, что такими делами не занимается, пристроился сзади. Пиздабол. Джинсы Матвея валялись где-то в углу. Его же футболкой ребята связали руки за спиной. От этой маслянистой картины у меня встал.       Я подошел ближе к троице и засунул руку в трико. Приспустив ткань, я принялся стимулировать головку, при этом смотрел на то, как давится, урывками хватает воздух Матвей, когда член моего товарища вдалбливается в его глотку. – Вытащи, – приказал я корефану. Схватив Матвея за волосы, я повернул его лицо к себе. Тот с ненавистью зыркнул.       Меня тут же взбесил этот презренный взгляд. Надавив чуть сильнее на головку члена, семя импульсами выстрелило в эту нахальную рожу. – На меня смотри, мразь, – процедил я.       Сперма стекала по подбородку. Я собрал ее пальцами и затолкал в рот Матвею. – Глотай, – приказал я. – Нравится?       Матвей молчал. В это время в него продолжал вбиваться второй мой кореш. Я не знаю, что случилось с его жопой, потому что в моей хате даже крема для рук нет.       ***       Веселая ночка показалась мне сном, потому что, когда я очнулся, в квартире никого не было. Даже Матвея. Зато валялись бутылки, семечковая шелуха, остатки закусок и упаковки из под нее.       Время полдевятого. Скоро нагрянет Матвей, уберет весь этот балаган, помоет и обстирает меня. А потом еще и накормит домашней вкусной едой.       Десять. Никого. Двенадцать. Уже вечер.       Я весь день пролежал на диване в ожидании этого пидораса. ОН НЕ ПРИШЕЛ!       Я не нашел в себе силы даже встать и пойти скупаться. Мой желудок сворачивало так, что хотелось лезть на стену. Сожрав, оставшиеся два кусочка заветренного салями, я уснул, укрывшись покрывалом, которым застилают диван.       ***       Он не писал и не звонил. Неделю. Я гордый, такого предательства терпеть не буду, поэтому сам связываться не собираюсь.       Прошла еще неделя. Тишина. Моя квартира превратилась в хлев. Убираться я не умею и не люблю, а вероятность того, что предметы быта будут падать из моих рук на свои места слишком мала.       ***       Я шел из цеха со старожилами на обед, как впереди меня появился синий костюм.       Попросив мужиков идти вперед, я потопал в сторону, куда направлялся Матвей. Через пару сотен метров парень резко остановился и развернулся. – Не ходи за мной, – сквозь сжатые зубы процедил он. – Что происходит? – от меня так просто не увернешься. – Ты совсем конченный? – на глазах Матвея выступили слезы. – Это было последней каплей! Не приближайся ко мне! – Да что происходит? – неужели мой сон был не сном? – Наши отношения, если ты считал их отношениями, закончены! – выдавил он из себя. – Но раз ты прибежал сейчас, значит тебе было все же удобно, что я находился рядом с тобой. Ты никак не пытался противостоять энтропии. Ты сидел и тупо наблюдал за хаосом, разрушением, что набирали обороты в твоей вонючей никому нахер ненужной жизни. Вадим, ты никому не нужен. То, что ты сделал… Ты не нужен мне! – он задыхался, пока слова рвали его глотку. Слезы градом сыпались из его глаз, а я будто атрофированный смотрел за движением его губ и языка.       ***       "Энтропия", – второй раз в жизни это слово я услышал от Матвея. И мне было так же непонятно, как и в первый на уроке физики. Этот умник частенько его применял, сравнивая меня с ней, чем только бесил. А теперь, когда его нет (рядом нет), мне бы очень хотелось, чтобы он в порыве бессилия гнева повторил:" Ты будто энтропия".       Да, я - Энтропия. И энтропия во мне и вокруг меня только набирает обороты.       Я лежу на диване. Его деревянные перекладины чудом не треснули под силой тяжести моего тела. Ткань воняет старостью, моим и чужим потом, и еще бог весть чем. Не будь энтропии, эта советская мебель была бы как новая. Но с течением времени энтропия только увеличивается: в ткани и ватном наполнителе уже завелись клопы, вши, кожееды. Они жрут, постепенно разрушая изначальную, упорядоченную структуру материала. Если бы этих организмов не было, то диван прожил бы больший срок. А если оттащить этот хлам на свалку, то при первых же осадках доски размочатся и в них заведётся другая разрушающая жизнь, от чего энтропия в пределах этого дивана возросла бы в несколько раз.       Среда обитания дивана - имеет значение. Квартира является более изолированной, чем открытое небо, поэтому процесс гниения мебели происходил медленнее.       Я не выходил из жилища стариков уже больше недели после того, как Матвей сказал, что всё кончено. Я заливался до беспамятства. Меня рвало на себя. В своей рыгочке я засыпал.       Мне всегда было плевать, что со мной происходит. Но когда Матвей отвернулся, я понял, что - это предел.       Я не видел большого смысла в своем существовании. Я не был нужен маме, папе, старикам. Может быть, я бы спился раньше, но на моем пути появилась противоборствующая сила, противоборствующая сила энтропии. Матвей. Каждую субботу он заходил в эту квартиру и прикладывал усилия, чтобы реабилитировать, снизить энтропию: отмывал меня от пагубной ночи в обнимку с бутылкой, расчищал залежи мусора, что я складывал за время его отсутствия. Я не понимал и до сих пор не понимаю, почему он хотел быть со мной. Я просто позволял ему быть рядом.       Его нет. Он не умер. Внутри так хуево. Внесем еще немного хаоса в мое тело и сознание? Повысим энтропию? Ох уж эта энтропия…       Опрокидываю бутылку и глотаю палящую жидкость будто воду. Одним махом во мне оказывается ноль пять сорокоградусной паленой водки (это если не учитывать то, сколько я выпил до этого момента). Сознание обрывается. Больше я не проснусь. Энтропия в моем теле достигла своего пика.       Но ведь это не конец? Хоть мое тело и мертво, но энтропия продолжает расти.       Если бы в нашем мире не существовало энтропии, то создание вечного двигателя не было бы сказкой. При сгорании топлива в цилиндрах ДВС выделяется тепло. Но полученная энергия от образовавшего тепла не будет эквивалентна количеству сгоревшего топлива, потому что двигатель внутреннего сгорания не является изолированной системой. Некоторая часть тепла уйдет на подогрев цилиндров, в воздух (окружающую среду). Всегда будут потери тепла (энергии), которые никогда не преобразуются в полезную работу, чтобы двигать с места груды металла.       Повторюсь еще раз, квартира стариков не является закрытой системой. Поэтому мой труп рано или поздно обнаружат.       Благодаря энтропии разрушающие процессы разлагают мое тело, создавая зловонный запах вокруг. Этот смрад пробивается уже через входную дверь к лестничной клетке, но соседи продолжают игнорировать это.       Но жильцы снизу вскоре все же обратят свое внимание, потому что благодаря гниению белки, жиры, углеводы полностью разлагаются с образованием воды, сероводорода, углекислого газа, аммиака, метана и других соединений. И весь этот «фарш» растекается по дырявому линолеуму, пропитывается, просачивается через поры пола и начинает капать с потолка на голову этим бездушным идиотам.       Через какое-то время по заводу будут ходить слухи, что один горе-слесарь надрался до смерти. Матвей сразу догадается о ком речь и подумает, что энтропия закончила свое дело.