Затмение

      — Я чертовски замёрз. Блятски замёрз, Сайхара. — В глазах, что были загадкой, ныне был лишь лёд. — Мне так холодно. Так холодно, что я не понимаю. — Ома протянул ладони к чужим, обхватывая их, долго рассматривая. Поднимая взгляд. — Это в самом деле замёрз я или же ты.       Утренние лучи, солнечные блики и резкие тени-усмешки над всем, что звалось живым. Шуичи смотрел на восхитительное ледяное создание, не решаясь сжать ладони из чистого холода. Оно не было живым, оно не было мёртвым.       — Может, ты просто устал. — Сайхара мягко высвободил свои ладони. В глазах была лишь сталь, что подобно солнцу обжигала. — Меня нет здесь, Кокичи. — Сталь затмила тень.       Сайхара был подобен солнечному затмению. Так уютно в лучах тёмного солнца, что не могло по-настоящему обжечь. Ома потянулся к его щекам, проводя холодными пальцами по ним, смотря с тающими осколками холода в глазах. Его сердце таяло. Оно билось медленно, его ритм, плавный и размеренный, формировался в само понятие жизни. Сотканные из инеевых нитей пальцы ощущали изгиб чужих губ. Нежный, ломающий душу, заставляющий её изгибаться и безмолвно кричать от сладостно мучающих её языков фальшивого пламени.       — Да. — Тихий и мелодичный. Смех Кокичи не был колким, напоминая сейчас, в реальности, что затмила собой солнце, переливающееся мерцание драгоценных камней. — Я и правда слишком сильно заебался. — Он водил пальцами по изгибу, тёплому и, казалось, такому чувственному. Улыбка на губах напротив грела, избавляя от страхов, от усталости. — Мне нравится смотреть на тебя. Я чувствую, что я медленно умираю. — Ома невесомо приблизил лицо Сайхары к себе, рассматривая в золотых глазах вселенную.       Целая вселенная.       Была в его руках.       — Поспи, Кокичи, скоро солнце взойдёт вновь. — Шуичи приблизился к губам, от которых веяло захватывающим до дрожи морозом, опуская голос до сокровенного шёпота. — И ты будешь сиять ярче всех. — Шёпот у губ пробирал мурашками.       — Поцелуешь меня, Шумай? — острая и дразнящая ухмылка, как отполированный клинок. Ома оглаживал чужие щёки большими пальцами с нежностью и заботой. В этот момент ему хотелось, чтобы солнечное затмение длилось вечность. Пусть оно и было бы сковано льдами. — Давай, поддержи мои эгоистичные желания хоть разок.       Касание мягкое, заставляющее сердце окончательно оттаять и забиться жизнью. Кокичи смаковал каждую секунду, миллисекунду, микросекунду, когда их губы сомкнулись. Просыпалась жадность, с которой Ома позволял себе лишнего, кусая чужие мягкие тёплые губы, наслаждаясь так, будто то был их последний поцелуй. Для Кокичи всегда был. И он ощущал по ним голод. По касаниям и нежности, по прикосновениям, греющим и мягким, по ощущениям огня, что был лишь фальшью. По Сайхаре. Он ощущал голод по Шуичи Сайхаре.       — Грёбаный, грёбаный Шуичи Сайхара. — Даже говоря, он не отстранялся от чужих губ, терзая их зубами и своими собственными, заледеневшими. — Я тебя ненавижу, так ненавижу.       — Я знаю, Кокичи. — И он улыбался даже через боль, с кровью на своих губах, выглядя завораживающе притягательно. Сайхару нужно было обязательно арестовать за это.       Но сейчас…Ома просто хотел получить ещё совсем немного больше.       Совсем немного больше, чем просто много.