Грани тьмы

— Я знаю, что ты здесь. Тебе нет нужды прятаться от меня.       Негромкий спокойный голос разогнал тишину полутёмного кабинета. Мёртвым не нужен был сон, а потому ночное время Белкет предпочитал тратить с пользой. Тем более что дел у него всегда было много, как насущных и практичных, так и более возвышенных, касающихся его исследований и изысканий. Над одним из которых, кстати, он и сидел, склонившись и аккуратно выводя на пергаменте чернильные строки.       Слабо качнулось пламя догорающей свечи, заставляя тени на стенах жалобно, но в то же время зловеще задрожать, и из тьмы к свету огня шагнула женщина. Белкет отложил перо и устремил на неё взгляд, внимательно всматриваясь в её черты. Всё такая же высокая и худощавая фигура, скрытые в широких рукавах ладони, худое немолодое лицо с острыми чертами, тёмные глаза, взгляд которых был словно с налётом вечной печали и усталости — за эти годы Йорхен не изменилась ничуть, и Белкет затруднялся сказать, было ли это хорошо, или же плохо.       Он тепло улыбнулся под капюшоном — незаметно для кого угодно, кроме Йорхен. Встал из-за стола, обогнув его, и подошёл к гостье, замерев напротив неё. Та кивнула в знак приветствия, и уголки её губ дёрнулись вверх, и негромкий голос прошелестел: — Здравствуй, Белкет. — Прошло четыре года... Признаться честно, я не ждал, что ты появишься так скоро, — его голос по-прежнему звучал спокойно, и ни тени осуждения не было в нём, лишь лёгкое беспокойство и не озвученные слова: «Точно ли ты готова?»       Йорхен шумно вздохнула, прикрыв веки, и сделала шаг вперёд. Разомкнула руки, протянув их к ангелу напротив, и Белкет ответил на этот жест, позволив тонким ладоням обхватить его руку. Тень узнавания мелькнула в сознании падшего ангела, и безликая уловила её, оттого чуть сильнее сжав холодную ладонь. — Тише-тише, — Белкет осторожно притянул женщину к себе, ограждая своей фигурой, распахнув, насколько позволяли размеры кабинета, крылья. — Я не тороплю тебя.       Между ними повисло длинное молчание. Белкет аккуратно и ненавязчиво поглаживал Йорхен по лопаткам, позволяя ей собраться с мыслями. Как и прежде, дарил ей чувство защищённости и безопасности, и безликая с горькой иронией думала о том, что едва ли когда-нибудь могла предположить, что кроме семьи таким близким сможет стать ангел, пусть и падший. — Семья утешила меня. Мать исцелила меня, — в конце концов глухо прошептала Йорхен, нарушив обволакивающую их фигуры тишину. — И я приняла решение. — Я по-прежнему приму его, каким бы оно ни было, — тут же откликнулся Белкет и едва заметно подался назад, когда Йорхен мягко отстранилась от него. — Я... — говорить отчего-то всё ещё было тяжело, и она так по-смертному отвела взгляд в сторону, сглотнув ком в горле. — Я хочу увидеть его, Белкет, — голос предательски дрогнул, и Йорхен пожалела о своём решении предстать перед давним другом в смертном обличье. Как будто её истинный облик мог смутить его или оскорбить! — Разумеется, — Белкет кивнул в ответ. Прикрыл глаза, полуотвернувшись от безликой, и сделал шаг в сторону двери. — Подожди! — Йорхен метнулась в его сторону, схватив за руку и удерживая на месте; Белкет одарил её в ответ терпеливым вопросом во взгляде. — Покажи мне... Я хочу видеть... — путаясь в словах и мыслях, она всё больше и больше злилась, что появилась в облике смертной. Впрочем, говорить об этом в любом виде было сложно, и Белкет вновь понял её без лишних слов. — Мой разум открыт, — просто сказал он. — Интересующие тебя воспоминания лежат на поверхности — блуждать по разуму немёртвого ангела наверняка удовольствие весьма сомнительное, — позволил себе ухмыльнуться, и Йорхен с благодарностью посмотрела на своего давнего друга, что всегда был так удивительно чуток не только как для немёртвого, но и как для ангела.       Наконец-то она сбросила этот компрометирующий её смертный облик, представ пред ангелом перед собой в истинном виде. Покрытое шрамами, чуть более изящное, чем у братьев, тело и отличающийся узор маски — вот и всё, чем «женщины» безликих отличаются от «мужчин». Белкет улыбнулся уголками губ, откинув капюшон, и прикрыл глаза, позволяя безликой проникнуть в своё сознание.       Холод и тьма — когда она вела Анастасию по её сознанию, было также. Особенность сознания немёртвых, не живого, холодного и не податливого, однако и Анастасия тогда, и Белкет сейчас добровольно впустили её, так что неудобство отошло, позволяя безликой разделить чужой опыт и воспоминания.       Дитя, такое маленькое и хрупкое, смотрело на Белкета большими тёмными глазами. Улыбалось и тянуло маленькие ручки, и воспоминание это было окрашено холодным серым сожалением. Когда-то и он сам был таким ребёнком, пусть физически этого никогда не было видно. Когда-то и он сам был не желанен и ненавидим. Но у этого ребёнка шанс ещё был, и если Йорхен попросила, он не станет ей отказывать. Ни ей, ни себе — и он отвечает, поднимая дитя — такое крошечное по сравнению с ним! — и осторожно прижимая его к себе. Тёплый маленький комочек, издающий высокие радостные звуки и сжимающий маленькими пальчиками ткань тёмных одежд большого чёрного ангела.       Доленс — так он называет дитя, и когда имя впервые срывается с его губ, дитя смотрит на него долгим пронзительным взглядом. Оно выглядит как обычный человеческий младенец, и, на первый взгляд, ничто не выдаёт в нём тайну его происхождения. Но в тёмных глазах слишком много осознанности, понимания, глубины и заинтересованности как для человеческого ребёнка такого возраста. Белкет в жесте скупой ласки гладит покрытое тёмными короткими волосами темечко ребёнка, и Доленс издаёт в ответ довольные громкие звуки.       Белкет исправно выполняет данное обещание. Хотя он и не может проводить с ребёнком так много времени, как, возможно, стоило бы. Он видит презрение, осуждение и отвращение в глазах служанок, следящих за необычным младенцем. Про́клятое дитя, зачатое и рождённое в насилии — оно всем принесёт лишь горе. Но кто они, слуги, такие, чтобы спорить с решениями владыки?! Вот только ему определённо не стоит ожидать, что они будут относиться к бастарду со снисхождением. И к серому фону сожалений, окутывающих воспоминания, добавляется понимание, несущее, впрочем, одну лишь боль, а не облегчение.       Вот значит что чувствовал Эльрат и его собратья, да?..       Общее, хоть и такое разное, горе сближает даже больше, чем обещание, данное давней подруге. Физически ребёнок растёт как обычное человеческое дитя, но психологически он опережает своих сверстников. Начинает рано пытаться говорить, и Белкет помогает ему, терпеливо повторяя слоги и складывая их в простые слова.       «Папа»       Он замирает, когда случайное слово срывается с детских уст, и ребёнок наклоняет в любопытстве голову, вглядываясь в размытые черты скрытого капюшоном лица.       «Не смей называть меня этим словом»       «Кто угодно, но только не ты» — Мне жаль, дитя, — он качает головой, проглатывая горечь и боль, сжимающую немёртвое сердце слишком сильно. — Но это не так. Попробуй другое слово.       «Мама»       Трогательная, но оттого не менее печальная улыбка скорбью отражается на лице чёрного ангела, и его холодная рука, словно извиняясь, гладит маленькую детскую головку. — Когда-нибудь она придёт сюда, и возможно, вы встретитесь. Попробуй ещё раз.       Ребёнок, слишком умный для своего возраста, кажется, понимает всё, что говорит ему чёрный ангел. Или же печальная интонация заставляет грустить и его — но больше оба заветных слова он не произносит. И с каждым днём становится тише, молчаливее и печальнее, осознавая и чувствуя всё сильнее влияние и давление окружающего мира. Слишком маленький физически, как человеческий ребёнок, он действительно кажется взрослее психологически, и к пониманию у Белкета добавляется сострадание.       Они не выбирали рождаться. Но оба стали страданием, болью и разочарованием для окружающих.       Но дитя росло здоровым и крепким, и вполне развитым. Училось стоять на ногах, и Белкету приходилось опускаться на холодный каменный пол, чтобы максимально компенсировать разницу в росте. Хотя даже сидя, он возвышался над ребёнком, по-прежнему кажущимся крошечным на фоне могучей ангельской фигуры. Но Доленс улыбался ему, и Белкет протягивал в ответ руки. — Иди ко мне, дитя, — его негромкий голос звучал всё также спокойно и мягко, и дитя слушалось, неловко переставляя ножки, двигаясь в сторону тёмной, холодной, но такой парадоксально тёплой фигуры.       Тёплые крохотные пальчики цепко и крепко сжимали холодную ладонь, когда ребёнок всё же доходил до ангела. Чуть подавался тельцем вперёд, опираясь на руку, что без труда выдерживала его давление, и широко улыбался, издавая довольные радостные звуки и простые слова. Беззаботное дитя, радующееся такой простой, но для него несомненно важной мелочи, и спрятанная от него и всего мира потаённая горечь ядом, что сильнее яда Намтару, разъедает чужие жилы.       Доленс — скрытый в имени приговор. Действительно ли ему стоило называть его именно так?..       Обычный, простой ребёнок, лишь не по годам умный — он растёт как человеческое дитя, и о правде его происхождения по-прежнему известно лишь четверым, включая Белкета. Ничто не выдаёт в нём дитя безликих, кроме развитого ума и отдалённого эха голосов, которые ребёнок слышит на краю сознания. Возможно, оно и к лучшему: уследить за всеми слугами, с которыми он всё ещё проводит бо́льшую часть времени, Белкет не может при всём своём желании. Но чем старше Доленс становится, тем тише и замкнутее он ведёт себя. Бесконечно виноватый за одно своё существование и «плохой» по умолчанию за сам факт своего рождения — поэтому мама и не приходит к нему. И он должен быть благодарен господину за его снисхождение и доброту, которых он, разумеется, не заслуживает — маленький ребёнок, понимающий и слышащий скрытый смысл чужих слов лучше многих взрослых.       Напуганный, брошенный, одинокий и растерянный, и каждый раз, когда господин приходит, он чувствует себя преступником. Он такой плохой, что крадёт его время; такой плохой, что не заслуживает ни внимания, ни тем более любви; такой плохой, что втайне ото всех мечтает о том, чтобы господин побыл с ним чуточку дольше, чем обычно, ведь он один, почему-то, всегда так добр к нему, хотя он, разумеется, этого не заслужил...       «Прости меня»       «Мне так жаль»       И тихий шёпот ребёнка против воли снова и снова отбивается от стен сознания эхом его собственных воспоминаний. И он сам искал утешения — как же он мог дать его этому ребёнку? — Иди ко мне, — повторяются слова и жесты, и маленькие тёплые детские ладошки обхватывают его ледяную руку. Он притягивает худенькое хрупкое тельце к себе, пряча его от всего мира, и дарит бедному ребёнку краткие мгновения успокоения.       Йорхен сама разрывает связь, и Белкет смотрит на неё усталым взглядом. По непроницаемой маске безликой сложно сказать, что она чувствует, но почему-то ангел не сомневается, что беззвучный крик и боль тугими обручами сдавливают её изнутри, и только семья может облегчить и разделить с ней эту скорбь и сожаления. — Почему? — она задаёт единственный вопрос, и Белкет невесело усмехается, покаянно опуская голову. — Ты доверила мне всё. Я не мог утаить от тебя то, что стало частью. Ты хотела увидеть, и я отдал тебе то, что имел, — ответил также устало, вздохнув, и его голос утонул в эхе голоса Йорхен: — Ты винишь меня? — Нет, — не колеблясь, мгновенно отозвался Белкет, и расслышав печаль в чужом голосе, уверенно приблизился к безликой, взяв её за руку и глядя прямо в чёрные провалы маски. — Но я сожалею. Мне очень жаль, Йорхен. Ни ты, ни дитя не заслужили такой судьбы. Но я по-прежнему приму любой твой выбор — я не обвиняю тебя и не осуждаю. Это не твоя вина. — Ты думаешь, я справлюсь? — голос под маской надломился, и Белкет слабо улыбнулся, в жесте поддержки обнимая безликую, чувствуя, как она обвила его руками и щупальцами, прижимаясь ближе, обманчиво хрупкая и лёгкая. — Я думаю, что если ты этого хочешь, то у тебя всё получится, — ответил ангел.       Йорхен крепче обняла его, будто ища в нём опору и поддержку, которые Белкет дарил ей. И он ответил, ближе прижав её к себе. — Спасибо, — едва слышно прошептала она и также едва слышно попросила: — Проведи меня. Я хочу увидеть своё дитя.