Зал зеркал

У Семерых не было порядковых номеров. По отдельности они не представляли из себя ничего сверх обычного орокинского совершенства – та же полуправдивая симметрия, золото на белом, серо-голубая кожа и скучающие лучистые глаза. Не было и не могло быть «Первого из Семерых», не было и не могло быть разницы между Вторым и Третьим. Они были – Семеро, и они были Орокин, и они были Закон. Не тот бесконечный свод литанически унылых, мелочных, формальных легем, за который Нихил-стеклодув исступленно цеплялся каждый раз в попытке уличить какого-нибудь рассеянного Исполнителя в невнимательности и непочтении, нет; они воплощали собой Закон высший, суд страшнейший, чем казнь Нефритовым светом. Закон Семерых – Семь постулатов. Собственно, этот Закон и попрал Исполнитель Баллас.

***

В зале зеркал было семь – семь Балласов по периметру полигональной комнаты, семь правых длинных рук и семь левых, каждая левая – на золотой броши, схватывающей ткань фигурными складками на плече, каждая правая – на эфесе Парацесиса. На лице Балласа в зеркале напротив в противоречивом единстве застыл полуулыбкой ленный, почти скучающий интерес. Склонив голову к плечу, он рассматривал себя пристальнее, чем обычно, и подмечал мелкие детали – выбившуюся из сложной прически прядь, тусклый блик на золотой скобе у предплечья. Баллас провел перед зеркалами самых разных форм и размеров неисчислимое количество часов, и сейчас, наедине с собой в зале зеркал, он замер между отражений в юкстапозиции умеренного удивления и смиренной скуки. Скука была в природе Орокин, как и любых бессмертных правителей, вынужденных созерцать растущее несовершенство своих клевретов. Баллас никогда не скучал по Империи всерьез. Орокин этого не стоили – один только он оказался на самом деле бессмертен, и одному только ему оставалось скучать и скучать до скончания века. Иногда Балласу нравилось думать, что Семеро не справились с управлением неповоротливой, проржавевшей до основания машиной Империи, и она сорвалась с обрыва в Бездну как раз в тот день когда он, благоразумный провидец, решил прогуляться до Зала Совета пешком. Иногда его забавляла мысль о том, что золоченую палку в колеса этой ржавой колесницы вставил он сам. И совсем изредка, в минуты тайной слабости, Исполнителю Балласу представлялось, что вероломные Семеро и их ничтожные присные покинули его, бросили на произвол судьбы, бедного, одинокого, последнего из Орокин. Баллас не представлял себя жертвой слишком долго, и уж точно никогда – всерьез. Орокин этого не стоили. Ни Семеро, ни Исполнители, ни прочие. Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых. Но все-таки мысль, что он так и не возглавил на одну седьмую этот нечестивый Совет, а теперь уже не возглавит никогда, неприятно персистировала в светлой голове Исполнителя Балласа. Как возвратная лихорадка, идея эта время от времени давала знать о себе, и он просыпался в холодном поту, и лавровый венец последнего-из впивался в высокий лоб колкими терниями мучительной зависти.

***

Империя Орокин не была меритократией никогда. Легенды о мудрых и симметричных, или, напротив, вероломных и жестоких Золотых господах культивировались веками в скудных умах низших рас их чуть менее скудоумными хозяевами. Семеро не были ни самыми мудрыми, ни самыми вероломными – Балласу не нужны были сторонние примеры, чтобы это понять. Он всегда видел ясно – тусклый блик на золотой скобе у предплечья, правая рука на эфесе Парацесиса. Что до симметрии – у Исполнителя Тувула, выскочки, конъюнктурщика, деревенщины-засельщины с безлюдной окраины Системы, ведущей и длиннейшей рукой и вовсе была левая. Баллас не считал себя адептом евгеники, и уж точно не стал бы бороться за формальное единообразие членов Совета Семерых, как это сделал бы Нихил, виднейся место в Совете хотя бы где-то в конце узкого стеклянного коридора его карьерных перспектив. Но случай Исполнителя Тувула был вопиющим даже для не-меритократии Орокин. Это был вырожденец, низкого происхождения, с вывернутой симметрией, словно искаженной особенно злым кривым зеркалом. Левая длинная рука, нелепая искусственная бородка. Не будь он Орокин по крови, его бы назвали плюгавым – ему бы сидеть в дальнем левом ряду оппозиционного амфитеатра, ему бы критиковать нихиловскую инициативу по обязательному переучиванию леворуких Юван, а не метить в Совет. Исполнитель Баллас не опускался до сплетен или молчаливого неодобрения, о нет. Он сделал все возможное, чтобы Исполнитель Тувул осознал свое место в Изначальной Системе – каждый новый день стилус и планшет для записи тезисов Конгресса всегда лежали у Тувула по правую руку, и каждый раз Кува на исполнительских оргиях горчила не в пример больше, чем у остальных. Баллас делал, что мог – но то же делал и Тувул; и так случилось, что когда, подобно Диоклетиану, старейший из Семерых решил отстраниться от делопроизводственной суеты, его место занял не блистательный и симметричный в своем орокинском величии Баллас, а Тувул – леворукий Тувул, который всегда колебался в ту же сторону, куда уклонялась линия Совета.

***

Золотая брошь раскрывалась бесшумно – игла выскальзывала из паза, и солнце-лик падало на мраморный пол; Баллас никогда не утруждал себя тем, чтобы закрепить брошь на плече или поднять ее. Ему виделся какой-то символический смысл в пренебрежении атрибутикой Орокин – если золотое на белом все еще считалось в коллективном разумении эстетическим предпочтением Орокин, а не Балласа лично. «Орокин есть Закон, а Закон – Орокин», – так он говорил Исполнителю Тувулу еще во времена Конгресса; теперь он сам, Баллас, был и Орокин, и Закон, и Пророк. Белая ткань, тяжелая, расшитая золотой нитью, теперь не сдерживаемая брошью, соскользнула с плеча, обнажая серую кожу, гладкую, безволосую грудь. Баллас вдохнул стылый воздух зала зеркал, втянул тонкими ноздрями взвесь мельчайшей белесой пыли – обе половины грудной клетки в акте дыхания участвуют симметрично, как сообщали всегда нерадивые Лористы, писавшие отчеты под копирку, формально, не стеснявшие себя заботой о хрупком здоровье марсианского наместника. Как будто горячий песок не жег его чувствительную кожу, как будто постылые виды желтых барханов в иллюминаторах не вводили его, Исполнителя Балласа, в состояние томной тоски, не дотягивающей, впрочем, даже до легкой депрессии, свойственной кризису предполагаемо-среднего возраста. Тонкий пояс на бедрах, пряжки закрытых сандалий – у Балласа было много нарядов в староорокинском стиле, неизменно сдержанных и минималистичных. Ближе к началу заката Империи многие Орокин стали одеваться вычурно, чересчур эксцентрично, но Баллас оставался верен себе. В ранней юности он читал труды по древней истории земных рас; они внушили Балласу уверенность в том, что настанет день, когда он вынужден будет скинуть одежды и остричь волосы, чтобы скрыться неузнанным и спасти свое бессмертие. Исполнитель Баллас всегда носил только такую одежду, которую можно было легко и быстро снять; впрочем, ему редко приходилось делать это самостоятельно. Тем тоньше ощущался момент. В окружении семерых Балласов, экс-Исполнитель любовался собой таким, каким не видел его никто из ныне живущих.

***

– Империя уже на грани, – пронзительный, звонкий голос Нихила всегда обращался к Балласу с особенной едкой претензией. – Быть может, Исполнитель Баллас не заметил этого из своего уютного кресла на Марсе?! Баллас даже не повернул головы в сторону говорящего – он знал наверняка, что, заметив этот жест, тщеславный Нихил-стеклодув будет еще более уязвлен жидкими одобрительными хлопками с задних рядов. Баллас не уважал его никогда, пожалуй, презирал даже более, чем прочих. Нихил был надменен не меньше остальных, несмотря на недостаток орокинской сдержанности и хладнокровия; он не располагал изысканной элоквенцией, временами бывал вспыльчив и крайне безыскусно маскировал свою предвзятость. Он был исполнителем, а другие Исполнители – действующими лицами; при Конгрессе Нихил быстро приобрел репутацию обер-лицемера, дотошного педанта в законодательных мелочах, но взвинченного истерика в личных вопросах. К Балласу Нихил придирался особенно страстно – тот действовал ему на нервы своим рафинированным спокойствием. Баллас был бриллиантом среди Орокин, и даже просто находясь рядом с ним, Нихил все чаще с горечью думал о своей стеклянной судьбе. Исполнитель Тувул, вытянув в направлении Нихила правую руку, дал знак замолкнуть. – Баллас, у вас недостаточно сторонников, – голос Тувула, обычно вкрадчивый, приобрел в последнее время какую-то новую тональность, и теперь звучал почти металлически, уверенно и громко. Он словно знал о чем-то, что Баллас пока упускал, но в тот день Баллас снизошел к позерству Тувула – у него у самого была неразыгранная карта в рукаве. Архимедиан Перинтол, кажется, вжился в роль, или и в самом деле уверовал, что нефритовый свет настигнет его. Втянув голову в плечи, он блуждал пустым взглядом от оскорбленного Нихила к грозному Тувулу, стараясь не смотреть на Балласа, который не особенно усердно изображал раздражение на грани ярости. Несчастный Перинтол, сам того не зная, с лихвой окупал своим неподдельным ужасом все возможные огрехи балласова лицедейства. Баллас позже не раз возвращался к этому моменту, и думал: если бы что-то вдруг пошло не по плану, если бы случилось так, что нефритовый луч все же превратил Архимедиана в горстку кровавого пепла, пожалуй, его было бы даже жаль. Не как Архимедиана, нет, его адаптивную игрушку с щупальцами мог бы собрать любой другой, даже Маргулис, будь ее воля заниматься чем-то, в чем Баллас был заинтересован, а не детьми из Бездны. Перинтола было бы жалко per se – из многих честолюбивых Архимедианов, уверенных в незаменимости своего гения, Перинтол быстрее других понял, с кем из Исполнителей следует быть особенно вежливым и дружелюбным. В кулуарах Залов помилованный Архимедиан Перинтол казался особенно маленьким и жалким. – Ты справился лучше, чем я ожидал, – искреннее одобрение придавало интонации Исполнителя Балласа еще большую искусственность, искренность удивительным образом не подходила ему. – Похоже, никто из них не готов был признаться в том, как сильно хочет завладеть твоей игрушкой, пока ты не вознамерился отнять ее… Акцент на заслуги Перинтола только усугубил ситуацию – глаза Архимедиана, широко раскрытые, немигающие, грозились высохнуть на сквозняке искусственно кондиционируемого коридора. Пахло нефритом и гарью. Баллас мысленно вздохнул, решил более не экспериментировать. Он улыбнулся раздавленному Перинтолу максимально фальшиво; фамильярно, по-нихиловски, хлопнул по чужому плечу левой рукой: – Не так ли, Архимедиан? Перинтол поспешно кивнул, наконец моргнул пересохшими веками. Его мир вернулся в привычную колею.

***

Все эти лица – ненумерованные Семеро под куполом, Тувул, Нихил, Перинтол, Маргулис и ее псевдо-дети, – все они, постепенно тускнея с каждой декадой, все глубже и глубже погружались в зыбкие воды реки забвения. Умозрительный Тувул вошел в реку уже почти по уровень козлиной бородки, а Архимедиан Маргулис еще даже не замочила латексный купальный костюм – ее загорелые колени и полные бедра отражались дрожащими полосами на неверной глади темной воды. Баллас не думал о ней сейчас – для мыслей о Маргулис у него бывало другое время и другое настроение. Баллас не думал ни о ком из них. Его мысль, обыкновенно рассредоточенная на множество процессов и объектов сразу, сейчас, семикратно отразившись от зеркальной поверхности, сошлась истинным фокусом в единой точке. В рутинном, цикличном движении, подобно скульптуре Аятан, Баллас созерцал в безупречно чистых зеркалах самого себя. Зоилы и клевреты, завистники и подхалимы, влюбленные и равнодушные, озлобленные и обманутые сладкими речами – все они были просто декорациями к одному из этапов его бессмертия, и более в них не было нужды. Более нужды не было ни в ком. Семеро смотрели на него – белые одежды у ног, золотая брошь-символ забыта на мраморных плитах, левая рука на симметрично участвующей в рваном акте дыхания груди, правая рука в монотонном скольжении. Семеро повторяли каждое его движение и каждый его вздох – он и был Семеро. Он и был – Империя Орокин.

***

Привычное чувство опустошения и тоски настигло Балласа-пророка быстрее обычного. Заметив тающие белесые капли на зеркале напротив, он скривился и отвел взгляд, но тут же столкнулся с главным преимуществом и вместе с тем ограничением зала зеркал: куда бы он ни повернулся, на него смотрело его же собственное разочарованное отражение. Из зала зеркал Баллас вышел, не поднимая с пола одежды, в чем был – за пределами зала в одеянии не было необходимости. В момент, когда нога его переступала порог, голографическая оболочка ментальной проекции сползала с инсектоидной конечности неровной цифровой пленкой, обнажая роговую плоть. – Эрра, посох! Тупая боль ползла по омертвевшему багрянцу и отдавалась электрическим разрядом в ещё живой голени. Каждый раз Балласу приходилось привыкать к этому ощущению, почти заново учиться ходить. – Где ты пропадаешь, Эрра, печальнейший плод разработок Орокин?!.