Моя Виктория

      Я никогда не видела людей прекраснее, чем она. Мой рассудок был полон мыслей о ней, мне даже иногда казалось, что всё моё сознание не выдержит такого огромного количества образов и фантазий и разойдётся по швам, как её старая юбка из дешёвой и неприятной ткани в тот миг, когда она убегала от меня прочь по узким улочкам и зацепилась за ржавый гвоздь, торчащий из почти что сгнившей телеги. Я помнила всё, что происходило в тот момент, и одновременно с этим ничего: я помнила, как смотрела ей в спину и наблюдала за тем, как прыгают короткие пряди её каштановых волос, что промокли насквозь от дождя; помню, как она безо всякой надежды в глазах опечаленно глядела на меня и качала головой; как она дотронулась до моей щеки своей холодной и мокрой рукой, это было последнее её прикосновение, и оно было обжигающим. Меня прожигали досада, горечь и ощущение несправедливости, мне было страшно и больно, словно от меня оторвали все конечности заживо и оставили умирать в том безлюдном переулке, истекая кровью. Но я не запомнила главного. В моей памяти ни за что не хотели оставаться её слова о том, что мы никогда не увидимся. Я не хотела вспоминать об её извинениях и об её слезах, мне было спокойнее верить в то, что мы встретимся снова поздним вечером, когда свечи на подоконниках будут погашены; когда все пьяницы и прохиндеи, проститутки и мерзкие старики соберутся в кабаках; когда только озёрная гладь и трава вокруг нас станут свидетелями наших тайных свиданий. Но ждать встречи было слишком глупо, слишком наивно и нелепо, хотя я продолжала цепляться за призрачную надежду на чудо.       Её звали Виктория. Победа. Как гордо звучало это имя, когда она представлялась. Она произносила своё имя уверенно, коротко и чётко, улыбаясь собеседнику. Её голос был необычайно нежным и мелодичным, она говорила достаточно тихо, но её слышали все, к кому она обращалась. Виктория казалась застенчивой и стеснительной, некоторые косились на неё и смотрели с подозрением, а она этого словно не замечала. Моя Виктория… В её имени было всего лишь восемь букв, но мне всегда было трудно произнести хотя бы одну из них. Я замирала, когда она обращала на меня взор своих изумрудных глаз, стоило мне сжать губы, чтобы только издать звук «в». Я невольно улыбалась от нахлынувшей неловкости и пару раз хлопала ресницами. И она тоже не называла моего имени практически никогда, за исключением пары раз. Но мне хватало и этого.       Я помнила о ней абсолютно всё. Каждую мелочь, каждую детальку в её образе – я помнила всё это досконально. Она работала в пабе, который пользовался в нашем городе популярностью. Ещё бы... Наш город кишел пьяницами и разгильдяями, тунеядцами и лоботрясами, мерзкими и скользкими человечишками, и это отвратительное сборище собиралось в том пабе по вечерам и устраивало там драки. Виктория пересекалась со всей этой городской чернью только ранним утром, когда начинала свой рабочий день, а те смерды (хотя мы, в общем-то, были так же бедны и зависели от наших господ) лежали под столами и ныли об ужасном самочувствии. Виктория юрко пробиралась сквозь их толстые, нелепые тела, перешагивая их, она едва ли не порхала – настолько изящной и непринужденной была ее походка. Виктория всегда по-злому смеялась над грешными пьяницами. Она всегда твердила:       – Так вам и надо, паршивцы!       А после этой фразы она брала метлу в руки и стучала ей по всем виновникам беспорядка, приговаривая, чтобы они поскорее поднимались и помогали ей с уборкой. А ещё Виктория не упускала возможности сказать пару колкостей в адрес своего напарника по работе, – я не вспомню его имени, да и моя Виктория всё время его забывала, – который скучающе наблюдал за бодрой и энергичной девушкой. Виктория была похожа на представительницу знатного рода, и если бы её утончённую талию и её хрупкий стан облегал плотный корсет от дорогого платья, а его подол огибал её округлые бёдра и весело струился по стройным ногам, то её бы, наверняка, приняли за графиню или младшую дочь богатой виконтессы, её бы принимали на чаепитиях знатные господы, и она бы пустословила от скуки, хихикала о всякой чуши с другими женщинами, как это и подобало представительницам высшего общества. Но Виктория была простой крестьянкой. Она работала в подчинении у какой-то скупой вдовы, старуха была крайне мелочна и не терпела расточительства ни в одной из его форм, потому очень ответственно подходила к вопросу контроля своих рабочих. Платила та старуха мало, Виктория едва ли могла собрать денег на то, чтобы уплатить по счетам за комнату, которую снимала у той же женщины. Однако жалоб на бедность я никогда не слышала от Виктории. Она довольствовалась своей скромной жизнью и, наверняка, не хотела ничего менять. Она бы могла выйти замуж за мещанина и жить гораздо лучше, гораздо богаче и гораздо более беззаботно, но выбрала жить для себя и приняла решение никогда не выходить замуж. Меня веселили её рассказы и рассуждения, но я была солидарна с нею.       Для меня было важным быть любимой и любить в ответ, но все, абсолютно все мужчины в моей жизни, что задерживались в ней дольше, чем на пару месяцев, казались мне уже ужасно скучными и неинтересными. Они говорили, что я умна, красива и притягательна, но это всё, на что им хватало ума. Виктория смотрела на меня с теплотой в глазах, она улыбалась мне искренне и порою даже чересчур лучезарно, она трепала меня по волосам.       – Ого, какие мягкие и шелковистые! – восхищалась она, устраивая на моей голове откровенный бардак.       – Ну, прекрати, – смущённо улыбалась я, но всё равно покорно ждала, когда моя Виктория, наконец, закончит.       Она угощала меня напитками из того паба. Она готовила их сама, вкладывая всю свою нежность и любовь, и никогда не брала с меня денег за это. Я не могла похвастаться огромным состоянием, чтобы едва ли не каждый день выпивать в пабе, где цены порою казались неприемлемыми, но это мало интересовало хозяйку заведения. Моя семья разорилась. Моя гордая фамилия Берг была опозорена легкомысленностью и неверностью моего отца, чьи любовницы получали неплохое «жалование» ежемесячно, пока моя мать была вынуждена продавать свои рукоделия, а я, маленькая девочка, помогала ей в этом. Я мечтала писать стихи и получать деньги за свои творения, но моя мать быстро отговорила меня от этой идеи. В нашем обществе женщине отводилась особая роль – забавлять мужчин на балах и светских встречах, быть ласковыми матерями своим детям и любящей женой для своего мужа, которому, в общем-то, разрешалось быть абсолютно любым, и это следовало принимать как должное. Женщина здесь не способна на то, чтобы выражать свои мысли, идеи и чувства через искусство, ибо удел женщины – искать утешение всем своим проблемам не в творчестве, не в чём-то духовном и возвышенном, а в трате денег, бесполезных покупках. Мать умерла от чахотки, она долго мучилась и кашляла кровью, её лицо приобретало пунцовый оттенок, и мне даже показалось, что на её трупе я заметила эти розовые пятна, которые, видимо, останутся м ней навечно. Отец сбежал в другую страну, забрав последние деньги, а я осталась предоставленной самой себе. Меня приютила у себя женщина средних лет по имени И́льке, что работала прачкой в доме каких-то знатных людей, а меня взяла к себе помощницей.       Виктория тоже не помнила о своих родных практически ничего. У неё остался только дед, которого она регулярно навещала и угощала тем, что покупала в городе . Он жил в деревушке неподалёку, но хозяйством почти не занимался, ибо сил на это не было. Он практически ничего не ел, но дабы не расстраивать любимую и единственную внучку, неустанно хвалил блюда городских торговцев и работников ресторанчиков, благодарил Викторию за помощь и за то, что она его не забывает. Я пару раз встречалась с этим милым дедушкой. Это был мужчина преклонных лет, маленького роста, но с очень добрым сердцем. Мы весь день о чем-то проговорили, и на душе у меня было так спокойно, а во взгляде моей Виктории я наблюдала детскую радость. В город мы возвращались очень поздним вечером. Уже стемнело, и нас спасал лишь свет фонаря, которого временами ветер покачивал из стороны в сторону. Нам казалось, что дорога домой вдруг стала невыносимо долгой, а потому мы заметно устали. Ту деревушку и наш город соединяла длинная тропа, проходящая через густой лес, а в том лесу было маленькое озеро. Обычно там стирала вещи, или ребятишки резвились у воды и баловались, заходя в озеро по пояс прямо в одежде. Ночью здесь никого не было. Было тихо. Но эта тишина отнюдь не пугала, она была умиротворяющей. Мы захотели отдохнуть, и я уже, право, не помню, как и почему мы вдруг решили искупаться в прохладной ночной воде, в отражении которой видно луну, но мы быстро избавились от одежды и как маленькие дети побежали к воде, быстро зашли в озеро и переглянулись. Я смотрела Виктории прямо в глаза, а она – мне, и в тот момент мне так захотелось её поцеловать, почему-то мне подумалось, что это самый подходящий момент, и я робко взяла её за руку, притянула к себе, наклонилась, ибо была на целую голову выше, и поцеловала. Да, вот так! Взяла и поцеловала! Впилась в её губы поцелуем, наполненным эмоциями и чувствами, и я затрепетала, когда она ответила мне. Мы долго целовались и купались в прохладной озёрной воде. Мы смеялись, брызгались водою, обнимались и снова целовались, мне казалось, что больше возможности поцеловать её не будет, потому хотела перенасытиться вкусом её сладких губ.       Теперь мы каждый вечер проводили на берегу того озера. Нас никто не мог увидеть там. Там мы были свободны. Мы смеялись над посетителями паба, шутили над нашими господами и мечтали сбежать туда, где нам бы не пришлось думать о замужестве и своём предназначении для общества. Мы целовались долго, чувственно и очень пылко, мы не хотели останавливаться, не хотели отстраняться друг от друга, не хотели оставлять между нашими телами ни сантиметра расстояния, потому в какой-то момент мы стремительно, как в тот самый вечер, избавились от одежды и полностью обнажённые лежали на синевато-зелёной от лунного света траве и не стеснялись. Я помню, как вздрогнула всем телом, когда Виктория ласково коснулась моей груди, чуть сжав её в руке. Я сделала то же самое в ответ. Моя рука скользнула ниже. Я гладила её талию, бёдра, живот, спину. Мы смотрели друг другу в глаза и молчали. В этом молчании откровенности и честности было больше, чем в самом интимном разговоре по душам. Я поцеловала грудь моей любимой, затем поцелуями спустилась ниже. Я уткнулась носом в пушок, а языком Осторожно провела по её вульве, по её малым губам, задела клитор. Она выгнулась в спине и зарылась рукой в мои волосы. Мой язык двигался вверх-вниз, влево-вправо, я старалась держать ритм умеренным, действовала вполне себе уверенно. Иногда я касалась губами всей её промежности и целовала. В ответ я получала тихие постанывания. Виктория с нежностью и любовью смотрела мне в глаза, запрокидывала голову от удовольствия и снова смотрела на меня, каждое изменение в её мимике, каждый её жесть как бы говорил об её чувствах ко мне. Я понимала, что я важна ей. Я понимала, что этот момент близости я не смогу забыть никогда, как и саму Викторию. Она была для меня всем, и мне хотелось быть для неё всем, и её взгляд говорил все за нее. Моя Виктория... Мы имели близость ещё несколько раз. Во время каждой из них мы шептали друг другу что-то неразборчивое, всхлипывали, стонали, признавались в любви, и Виктория произносила моё имя:       – Хелли!       Это звучало так по-особенному из её уст. Моё имя показалось мне в тот момент настолько красивым, что мне захотелось прислушиваться к каждому обращению окружающих меня людей. После наших встреч я возвращалась в свою маленькую комнатку, где места едва хватало на комод, стол, стул и кровать. Я зажигала свечу с помощью тех, что были в коридоре, садилась за обшарпанный деревянный стол, хваталась за бумагу, перо и чернила. Рука сама плыла по листу, сама выводила букав, мне оставалось лишь без остановки думать о моей Виктории.

Ах, эти скромные поэты, Что неизвестны никому, Чьи строки не увидят света И будут до конца известны только богу одному А я, имею ли я право так рьяно, дерзко и упрямо В талант свой всех поверить принудить, Чтобы меня читали вечерами Не забывали томик мой на полке бережно хранить? Не знаю. Но я знаю точно-точно, Что эти строки не увидит даже бог, Ведь женский нрав, он должен быть таков: Теряться навсегда в чужих тенях порочных, Закрыть свои порывы к счастью на засов И никому голов любовной чушью не морочить. Но я надеюсь, что когда-нибудь Мои слова внезапной мыслью пронесутся В твоём сознании, пройдя тернистый путь, И ты им ласково и мило улыбнёшься Я потеряла память, всё всерьёз, Не помню ни одной минуты своей жизни, Которая бы не была полна тех сладких грёз, Что лишь тебе одной я посвящала. Дарить тебе свою любовь – мой безвозмездный акт, И я отчаянно испытываю жажду, Хочу забыть про всякий такт И впиться в твои губы жадно. Нашу любовь глумливо назовут запретной, глупой, Об этом скажут сотню раз тогда, Когда склонятся над её измученным и безобразным трупом, И на слова: «Судьба их обрекла давно» ответят «Да-да-да!» Мне очень хочется сбежать от повседневной суеты, Хочу в свои я ласковые руки Взять жизни собственной правления бразды И без малейшего сомнения твердить, что счастье в моей жизни – это ты. Но, как упомянуть успела ране, Нас обрекла сама судьба, И наш удел – встречать вдвоём все за́ри, Не вспоминая при других об этом никогда.

      Я посвятила Виктории множество стихов и рассказов, я писала очерки и повести, вдохновляясь моментами, проведёнными вместе с ней. Лето прошло быстро, наступила холодная и слякотная осень, близился день рождения Виктории. Третье ноября. Это число врезалось в мою память навсегда. Я трепетно ждала этого дня, готовила для неё подарок, состоящий из всех произведений, что я писала для Виктории. Все деньги, что оставались после оплаты счетов, я тратила на то, чтобы заплатить мастеру по книгопечатанию. Он взялся создавать обложку для моего сборника, должен был сплести всё в единую книгу и даже согласился немного снизить цену, я уже не могла терпеть до того момента, как я бы вручила подарок моей Виктории, как она бы обрадовалась и как бы она зачитывалась ночами. Но этого теперь не случится никогда.       Госпожа Ильке всегда казалась мне хорошей женщиной. Мы иногда болтали, пока занимались уборкой в дворянском доме, и наши мнения во многом сходились. Она была по-своему добра и снисходительна ко мне и даже защищала меня от язвительных высказываний посторонних, которые так и норовили меня, как наследницу фамилии Берг и всего позора моей семьи, упрекнуть в том, что теперь мне ничего не остаётся, кроме как помогать прачке и подметать пороги в доме аристократов. Я была уверена в том, что моя «тётка», как я иногда о ней говорила с другими, будет способна понять и принять меня. Я поделилась с ней радостной новостью – я влюбилась, и это взаимно. Женщина только многозначительно покачала головой. Мне стало радостно от того, что я поделилась с ней частичкой своей жизни, частичкой себя, что я открылась ей. Я даже не могла подумать о том, что когда-либо я пожалею о своем решении. Ноябрьским пасмурным утром мы с Викторией сидели в том пабе, где она работала. Она увлечённо слушала меня, а я что-то оживлённо рассказывала. Она улыбалась, глядя на меня. Наверное, она думала о том, что мою болтливость нельзя унять практически никогда, и считала это чем-то милым. Всё вокруг вдруг как будто замерло, и через мгновение в паб ворвались незнакомые нам мужчины крепкого телосложения и высокого роста, они стремительно приблизились к нам и чересчур чётко отчеканили:       – Хельга Берг, Виктория Апфель. Церковь обвиняет вас в порочной связи с самим Дьяволом и в том, что вы противитесь нашей вере.       Так, над нами нависло следствие. Началось расследование. Всё тайное стало явным. О наших тайных свиданиях стало известно всему городу. Нас клеймили ведьмам, неверными и антихристами, кто-то даже умудрялся приписывать нам революционные идеи. Мы виделись лишь перед заключением под стражу, я почувствовала небывалую смелость, я ощутила себя всесильной, потому решила, что могу встать на пути и Судьбы, что я и Виктория, мы будем вместе вопреки всему. Шёл сильный дождь. Я схватила Викторию за руку и побежала вместе с ней в сторону какого-то старого района нашего города, пока те крепкие мужчины не опомнились - мы были куда меньше и ловчее их. Мы бежали без оглядки, мои ноги заплетались, они бежали вперёд меня, я спотыкалась и скользила по грязи, я вся промокла, но не чувствовала холода, ибо сердце гоняло горячую кровь по всему моему телу, бешено стуча. Виктория была сзади меня. Я не оглядывалась, но я крепко держала её за руку, чтобы быть уверенной в том, что она со мной. Мы обе выбились из сил, а потому забежали в переулок, чтобы перевести дух. Я успокаивала Викторию:       - Мы сбежим! Да. мы сбежим, мы больше ни за что в жизни не увидим рожи этих противных, лицемерных и алчных людей. Мы будем жить на берегу озера, поселимся в другом городе, а лучше в другой стране! - я говорила это очень быстро и сбивчиво. Тут же я прижала Викторию к себе и хотела поцеловать её, но она отстранилась.       - Нет, мы уже не сбежим. Вдвоём - точно нет. Мы и дальше будем жертвами гонений, нас и дальше будут обвинять в колдовстве и связи с демонами.       - Хорошо! - решительно ответила я. - Тогда мы будем жить в лесу, в самой глуши, куда не сунется никто. Мы будем счастливо жить вдвоём, мы забудем про других людей, мы умрём в один день.       - Ты в отчаянии, - грустно, но с пониманием сказала Виктория. - Не бойся. Ты сможешь сбежать, если вдруг решишь это сделать прямо сейчас. Нам не суждено быть вместе.       - Что ты такое говоришь? Почему ты думаешь, что ты можешь так говорить? Ты отпускаешь меня так просто? - возмущалась я. Мне не хотелось жить без Виктории. Она стала частью меня. Неотъемлемой.       - Мы не увидимся вновь. Прости меня, я тебя очень люблю, моя прелестная Хелли.       И она ушла. Убежала прочь. Её схватили стражники. Затем нашли меня, сидящую в том переулке на коленях, шокированную и напуганную. Мы были порознь всё это время, нас заключили под стражу, и каждый день мы проводили в узких темницах, не имея возможности перекинуться даже взглядами. Люди из церкви – монахи и попы – допрашивали нас регулярно, пытаясь выведать у нас, что приказывал нам делать Дьявол, как мы с ним связаны. Нас не пытали. Нас морили голодом и жаждой, выбрав более гуманный метод получения необходимой информации, видимо, потому, что гуманизм получил большую популярность в то время. Мне же было смешно. Я смеялась им в лицо и отчаянно пыталась вразумить всех этих сумасшедших людей, но всё было тщетно. Всё было предрешено. Судьба обрекла нас на ужасный финал. Мы бы ни за что не вышли из узниц вместе, мы бы ни за что не смогли сбежать оттуда и жить вдали ото всех, мы бы никогда не были вместе вновь. Я это понимала, но признавать я этого не хотела. Меня бросало в дрожь от одной только мысли о том, что я больше никогда не услышу голоса Виктории, не посмотрю ей в глаза, не скажу ей о том, как сильно я ее люблю, не подарю свои сочинения... Мы были разлучены глупыми и жестокими людьми. А Виктория выбрала быть благородной. Её приговорили к казни. Её признали ведьмой. Моё сердце разорвалось на тысячи кусочков, когда я услышала об этом от стражи, проходящей мимо. Я отказывалась верить в это. Моё тело полностью онемело, я задыхалась и билась головой, руками, ногами о каменную стену, я кричала, я не слышала больше никого, я царапала своё тело отросшими ногтями до крови, я хотела разорвать кожный покров на своих конечностях, я зарывалась в волосы пальцами и вырывала их по одному, я находилась в жуткой агонии, я мечтала умереть, мне не хотелось выходить на свободу без Виктории. Но я вышла без неё.       В тот злосчастный вечер меня полностью оправдали перед церковью, признав невиновной, решив, что я попала под чары коварной ведьмы по имени Виктории Апфель, приговорённой к смертной казни. Палачу даже ничего не нужно было делать. Он должен был лишь толкнуть хрупкую девушку с края темницы, в которой нас держали. Я не могла ничего сказать ей на прощание. Я вышла в сопровождении стражников и увидела рядом со зданием тюрьмы целую толпу народа. Они предвкушали те мгновения, когда безвольная тушка начнёт падать и будет стремительно приближаться к земле; когда она с хрустом и глухим звуком упадёт; когда под ней быстро растечётся кровавое пятно. Я хотела сбежать. Но у меня бы не вышло пробраться сквозь слишком густую толпу людей. Стражники, стоявшие по обе стороны от меня, тоже не желали меня никуда отпускать, считая подозрительной. Я стала невольной свидетельницей смерти моей возлюбленной. Я стала невольной свидетельницей торжества невежества. Я надеялась, что Виктория умерла моментально. Она упала на живот, её связанные конечности неестественно вывернулись. Я не видела её головы, поскольку на ней был надет мешок из хлопка. Толпа ликовала. Толпа радовалась. Я кусала губы. Я хотела кинуться прямо к трупу Виктории и обнять его, прижать к себе её бездыханное тело. Я чувствовала, как меня распирает изнутри. От меня как будто оторвали все конечности, пока я находилась в сознании, и мои мучители наслаждались моими криками и мольбами о пощаде. Частичка меня словно сгнила в сырой земле. Мне не хотелось, чтобы Викторию закапывали. Я даже начала думать о том, чтобы опередить палача и забрать её тело раньше, похоронить её самой. Я не хотела, чтобы о Виктории все забыли, но я хотела, чтобы об её могиле знала только я. Я вспомнила об её дедушке. Я дрожала от бившей меня истерики. Я забылась.       Прошло некоторое время. От жителей деревушки рядом с городом я узнала о том, что дедушка Виктории скончался ещё в начале ноября. Причиной стала банальная старость. Меня отвели к его могиле. Она была красиво украшена. Я поговорила с покойником, показала ему свои слёзы, рассказала обо всём случившемся и обо всём, что было между мной и Викторией. Я не знала, где её похоронили, если и похоронили вообще, а не сожгли её тело где-нибудь. Но я каждый день молилась об её благополучии в ином мире. Я уверовала, решив, что, наверное, это было божьим наказанием и божьей местью. Мне было куда проще смириться с произошедшим, чем стараться убедить окружающих меня людей в абсурдности всего их бытия. А смирилась ли я? Не знаю. Никто не знает. Никто не знает, что будет с моими сочинениями: сожгу ли я их, или они останутся на моём столе; уеду ли я в другую страну, назовусь ли графиней по фамилии Бергель, которая, подумайте только, проиграла всё своё состояние в покер, и теперь ищет помощи; или, быть может, я прямо сейчас побегу к тому озеру и с горя утоплюсь, не оставив после себя ничего, кроме своих записей, от которых, скорее всего, избавятся. Не могу сказать. Но я могу сказать точно, что никого сильнее, чем мою Викторию, я не любила.