Ты сегодня спал?

— Ты сегодня спал вообще? — Уилсон врывается в стеклянную дверь, занавешенную ламелями, по хаусовской привычке ногами по полу стуча, брови пушистые хмурит. Хаус смотрит на него опухшими красными глазами и не понимает, чего он к нему пристал. Ни слова не говорит, обратно к компьютеру разворачивается, на Джеймса, у двери стоящего, ни глазом не смотрит. А стыд за запланированную ложь изнутри всё-таки жалит: — Спал. Уилсон головой качает, губу закусывая; в глаза смотреть неприятно, невнятно-непривычно, и он не смотрит: взгляд утыкает в пол, руки скрещивает на груди. — И сколько же? — бровь вниз на глаз плавно скатывается, вопросительным секунду назад злой взгляд делая. — Час? Полтора? — Во-первых, нет, — огрызается Хаус и крышкой ноутбука с силой хлопает, — во-вторых, достаточно, чтобы выспаться. — Пауза между словами. Хаус подавляет неистовое желание зевнуть от недосыпа и накричать на друга всеми возможными матами мира, чтобы он понял одно: он высыпается, сна ему достаточно, и никаких психологов ему не нужно. — И в-третьих — не твоё дело. — Тебе нет веры, Хаус, — Уилсон тычет на него пальцем, и, разочарованно развернувшись, выходит из кабинета так, будто ему плевать. А Хаус знает правду: ему не плевать, и он ещё не раз придёт к нему домой посреди ночи, чтобы убедиться, что он спит. А, застав его ещё не спящим, он ещё много раз покачает головой, неодобрительно, с серьёзным укором и ноткой злости. Ох уж этот Джеймс. Он знает, что Уилсон ещё не раз укорит его в том, что тот не спит. Но никто ничего не докажет. А он останется наедине со своим одиночеством ещё раз и ещё — пока, наконец, не захлебнётся в дрянном вкусе дешёвого алкоголя и во внутренней гложущей жалости к себе. Опухшие глаза болят: не первый час сидя за телевизором, он понимает, что это неправильно. И ещё, что через некоторое время рассвет очередного отвратительного дня в этом бесконечном октябре. Ему нужно пережить этот день. И эту неделю. Да и этот дерьмовый месяц. Какой-то месяц ни о чём. И он чувствует, что теперь не уснуть — единственное, чего он вообще может добиться, а сон — единственное, чем он готов пожертвовать ради саморазрушения. Потому что дерзость и наркотики — его способ держаться на плаву, его маленький портал во внешний мир, где он, возможно, лишний. — Хаус, чёрт тебя дери! Остановись и поговори со мной! — Уилсон топает ногой по гладкому кафелю, а толпа, заполнившая коридор, мигом рассасывается: кто-то встаёт вдоль стен, чтобы понаблюдать за этим спектаклем, а кто-то предпочитает уйти, чтобы не попасть под горячую руку ни Хауса, ни самого Уилсона. Когда он зол, он настоящее исчадие ада. — О чём?! О чём ты так хочешь со мной поговорить?! — кричит Хаус, выдёргивая свою руку из руки Уилсона. В последнее время Хаус так изменился, что его было не узнать. Тихий и закрытый, он выглядел как какой-то пациент дурдома. Его глаза стали красными от лопнувших сосудов, он почти полностью перестал есть. Волосы отросли и выглядели очень грязными, а зрачки постоянно бегали, будто в судорожном поиске чего-нибудь. А ночью Хаус лежит в постели, нарочно заставляя себя страдать от этой дикой, непреодолимой любви, которая повязала узлами. *** — Хаус, ну ты ведь знаешь, что я тебя пойму, что бы там ни было, — Джеймс протягивает руку к ладони Хауса, аккуратно поглаживает. Знает же, гад мелкий, как вызвать доверие. Со стороны Хауса — никакого сопротивления: слабая улыбка на губах, рука, обмякшая в чужой ладони. Несомненно, он поймёт и примет без прекословий. Только признаваться в чём-то кому-то совсем не хочется. Это как оправдываться. — Ничего, — огрызается он, руки пряча под стол и опять пытаясь спрятаться за корку льда. Прозрачную, как ни странно, но спрятаться, закрыться от мира. — Сколько ты спал? — Вопрос неправильно поставлен, — глядит в глаза зло, понимая, что трюк с бронёй удался на славу. — Неправильно поставлен? В смысле, сколько ты не спал, да? — Верно. Глаза слезятся, уставшие от темноты, телевизор выключается, медленно остывает кофе на столе. Часы на стене мерно тикают. Ни слов, ни взглядов. Совсем никаких. Никакого контакта наладить не выходит. — Кто она? — пытается выглядеть спокойным; на деле — волнуется, места себе найти не может. — Ты же из-за кого-то не спал? Я тебя знаю, Хаус. Знаю лучше любого другого человека. За вопросами следует ехидный смешок: Хаус отводит глаза в сторону, а Уилсон понимает, что вопрос опять неверный. — Но это ведь не она, правда? — последовавший кивок расставляет всё по местам. — Это — он. Мозг сводит в мимолётном озарении, перед глазами проносятся вспышки, мириады звёзд: загадка загадок, всем тайнам тайна, самый большой, кажется, секрет страны, разгадан. В синих глазах напротив — страх, недоверие, невера. Невера в то, что его загадки больше нет. — И этот кто-то — я, — руки Уилсона, взметнувшись указывают на его грудь, и в воздухе проносится напряжённая усмешка. Брони не остаётся, всё окончательно встаёт на свои места, а суровый Хаус становится Грегори. Обыкновенным мужчиной, чья жизнь не очень сложилась. — Я ведь прав? Неохотный, медленный, едва заметный кивок следует за вопросом, и вопросов больше не остаётся. — Слушай, всё хорошо. Я же не хочу делать тебе больно. Это ты и сам можешь. — Усталая улыбка, пробившийся через окна рассвет. Счастье витает где-то рядом, нужно лишь его дотронуться. — Идём спать, Хаус. Идём спать. В ответ доносится что-то невнятное, но Хаус встаёт и идёт. Не зря ведь он загадал свою загадку. И не спал не зря. Не зря ведь? Но ответы он найдёт завтра. Надо же ему хоть один вечер побыть счастливым.