Шторм

      Тома боится грозы. Боится шторма, боится грома и молнии. Боится вновь почувствовать это — когда ты посреди корабля, который несёт прямо на скалы. Боится полного оцепенения, когда ты не можешь пошевелить даже пальцем, боится вновь почувствовать пустоту внутри и отчаяние.      Поэтому в детстве он каждую ночь прятался под одеяло, закрывал рот рукой, лишь бы не закричать. И все же всхлипы и рыдания были слышны. В соседней комнате, которая принадлежала его господину. Он слышал его. Тихо-тихо приходил, залезал к Томе под одеяло и обнимал. Так крепко, как только мог. И Тома обнимал в ответ, словно это его последняя надежда, спасательный круг, с которым он мог спастись от шторма.      Аято тоже плакал. Тоже отчаянно, тоже дрожал и что-то шептал бледными губами. Только он боялся не грозы за окном. Он боялся своего существования, своего личного шторма в голове. На его плечи слишком рано встал слишком тяжёлый груз, непосильная для него ноша. Он боялся, что не справиться. Он был готов ко всему, но страх не покидал его с того самого дня, как на его поясе появился глаз бога.      Они сидели под одеялом и обнимали друг друга, словно это могло спасти их. Сидели так до самого утра, оба без сил засыпали на кровати, с небольшими синяками на плечах.      И потом никто не упоминал об этом. Ни слова, сказанного по этой теме, но они точно знали, что могут доверять друг другу. Потом, как только Аято слышал первые капли дождя за окном, он приходил к Томе. Брал его любимую книгу, и читал, её, пока они не успокоятся. Позже книга пропала, а вместо этого Камисато рассказывал ему о других островах Инадзумы, где Тома никогда не был.       Они нуждались друг в друге — оба это прекрасно понимали.      А потом, в один из вечеров, Тома не дал Камисато продолжить рассказ.      В тот день буря была гуще обычного. Гром не умолкал, а молния слепила глаза. Прямо как в тот раз. Он задыхался, тело не слушалось, он терял контроль. А Аято боялся видеть его в таком состоянии. И ничего не мог сделать. Только прижимать его к своей груди дрожащими руками, поглаживать по спине, потому что боялся, что может причинить боль, если коснётся волос.      И тогда Тома впервые поцеловал его.      Так, словно это было его последней надеждой, словно господин мог исчезнуть, бросить его среди открытого океана, где он в любой момент мог разбиться о скалы.      Но Аято спас его. Ответил на поцелуй. Так отчаянно и аккуратно, что Тома мог задохнуться. Но не от шторма. Задохнуться в голубых глазах напротив, что смотрели на него с такой нежностью и страхом, что Тома поклялся навеки быть рядом с ним, во что бы то ни стало.      Вечер со временем забылся. Больше такое не повторялось. Они оба росли, держались плеч о плеч, даже пускай как господин и слуга. Они были слишком близки для таких отношений. Непозволительно близки.      Тома перестал бояться грозы, пусть он и не мог уснуть из-за тревоги. Аято полностью ушёл в работу и перестал приходить к нему по ночам, возможно из-за того, что перестал слышать всхлипы за стеной. Тому это даже расстраивало. Он навеки запомнил тот взгляд его господина. Полный любви, нежности, и, на тот момент, волнения, смешанного со страхом.      А потом, в один день, все повторилось.      Когда Сёгун почти забрала его глаз бога. В ту ночь шторм был точно такой же, как и когда он ехал в Инадзуму. Но он был не на улице. Он был в его голове. Тома снова плакал, сильнее, намного сильнее, чем обычно. И его услышали. Взгляд плыл, но он точно знал, чьи руки его обняли так аккуратно и нежно, что он готов был расплатиться. 

И Аято сам поцеловал его. 

    В тот день вечный шторм в его голове наконец утих. Он задохнулся в его любви и нежности.