Часть 1
30 апреля 2022 г., 12:00
Дилюк не отмечал свой день рождения уже четыре года.
На это есть уважительная причина. Находясь три года в дороге, едва живой с кровоточащими ранами, гнилой едой и мутной водой за плечами, единственное, что у есть на уме, — это выживание и уж точно не празднование дней рождений. Не говоря уже о том, что он также не мог следить за датами.
Тридцатое апреля — это не только дата его рождения.
Это годовщина для многих неудачных вещей.
Это день, когда умерла его мать после родов. Крепус сказал, что она и без того долго болела и держалась лишь ради того, чтобы оставить его с прощальным подарком, с прощальным благословением. Каждый год, тридцатого апреля, над винокурней пролетал одинокий орел, и Крепус рассказывал ему, — а позже и Кэйе — что это мать Дилюка прилетает отпраздновать его день рождения.
Это день, когда умер его отец, спасая его жизнь. Урса не выжил, но и Крепус тоже. Держать своего отца истекающим кровью и превращающимся в пыль в своих руках было опытом, который будет преследовать его в ближайшие годы, и, возможно, до того дня, когда он сделает свой последний вздох.
Это день, когда он убил своего отца. Милосердное убийство, действительно. В любом случае, Крепус выглядел благодарным, когда его глаза потеряли блеск.
Это день, когда он поднял свой клинок против брата. Горе, гнев и предательство никогда не смешиваются вместе. Он оставил Кэйю под дождем, с кровоточащей раной, горящей кожей и подарком от Богов.
И правда, не стоит праздновать в этот день, думает он, уже измотанный тремя магами Бездны, с которыми ему приходилось сталкиваться, скрываясь вокруг Мондштадта. Он падает на кровать, не потрудившись снять одежду, и дедушкины часы в его комнате объявляют полночь.
00:00. Тридцатое апреля.
— Двадцать три и все еще дышу, — бормочет он в подушку и засыпает.
***
Аделинда будит его в 6:30 утра, вместо 6:00. Это ее маленький подарок. — С днем рождения, — говорит она с натянутой улыбкой. Если кто-то спросит о его жизни без матери, он скажет, что это ничем не отличается от жизни с матерью. Аделинде было двадцать, когда он родился; она сменяла ему подгузники, мыла его, чистила его молочные зубы и целовала на прощание в первый день в школе. (Она также нянчилась с Кэйей, как только он появился. Во всяком случае, он даже не упустил случая, когда его «мать» проигнорировала его после рождения младшего брата. Кэйе многое сходило с рук, в то время как Дилюку приходилось расплачиваться за каждое его мятежное преступление. Крепус тоже поддерживал Аделинду. В какой-то момент юный Дилюк был уверен, что Кэйя — это отродье Бездны, посланное в их дом, чтобы одержать над ним победу.) — Ммф, — стонет он и встает, потягиваясь. — Планы на сегодня? — Никаких. Вы можете сменить Чарльза, если захотите. — Хм. Тогда скажи Чарльзу, что я возьму все на себя. Он может провести сегодняшний день со своей семьей, — он делает паузу, снимая неловко обгоревший наряд со вчерашнего вечера. Аделинда протягивает руку, и он стыдливо передает ее. — Прости. — Я все уберу. Надеюсь, вы не пострадали? — Вовсе нет, — он бросает маску под подушку, не потрудившись поправить простыни. Аделинда подходит, чтобы сделать это для него, но он останавливает ее. — Нет смысла убирать ее, когда это снова закончится через несколько часов. Сними сегодня, когда закончишь, да? Поезжай в город, купи что-нибудь хорошее для себя и других девушек. Это на мне. Аделинда смеется. — Это ваш день рождения, господин Дилюк. Мы можем… — Считай, что это праздник. Вы достаточно усердно работали в течение прошлого года, вам нужен перерыв. Девушкам это тоже может понадобиться, со всеми слухами, которые они выдумывают. — Они думают о нас как о каннибалах. Интересно, откуда это взялось. После приятной ванны и завтрака с персоналом он, наконец, направляется к таверне. Рыцари приветствуют его, когда он входит; никто не поздравляет его с днем рождения. Хорошо. Они, вероятно, не знают, что это сегодня, и Дилюк точно не празднует его и не ценит бессмысленное «с днем рождения». — Мастер Дилюк! — пропевает Венти, как только Дилюк заходит в таверну, и, несмотря на то, что маленький человек был его Архонтом, Дилюк уже предвкушает головную боль, которую он получит. Хуже всего то, что таверна пуста. Теперь он единственная цель приставаний Венти. Венти устраивается поудобнее за стойкой бара и достает свою лиру. — Итак! У меня есть важный вопрос для обсуждения. Правда в том, что я солгал, когда сказал, что знаю каждое стихотворение. — Ты лжешь для жизни. Твой счет все еще не оплачен, несмотря на твое пьяное обещание оплатить его в прошлом месяце. — Не имеет значения, мастер Дилюк! — Венти смеется и трясет рукой в воздухе. — Я хотел сказать, что никогда не играл фонтейнскую мелодию к дню рождению. Это одна из немногих мелодий, которые я никогда не пел. Но я не пришел неподготовленным! Не хочешь ли приватного шоу? Даже если он скажет «нет», Венти все равно добьется своего. Поэтому он прислоняется спиной к стене и кивает Венти, чтобы тот продолжал. — Это не обнулит твой счет. — То, что я Архонт, которому ваша семья поклонялась годами, окупает мой счет, — Венти высовывает язык, прежде чем освоиться со своим инструментом. Бард напевает и бренчит на лире, и начинает играет знакомая мелодия. Она слишком коротка, чтобы быть песней, но мелодии достаточно, чтобы заставить его напрячься. Венти повторяет ее несколько раз, прежде чем изменить мелодию и закончить ее тихой нотой. — Рыжий напевал это для своих сыновей, несмотря на свой ужасный голос, — тихо говорит Венти после нескольких минут неловкого молчания. Руки Дилюка прижимаются к его рукам. — Я думаю, что старший сын тоже пел бы ее, хотя бы иногда, для младшего сына. Это было средство от кошмаров. — Ты… — С днем рождения, мастер Дилюк. Пусть все, что тебя беспокоит, унесет ветер, — говорит Венти с мягкой улыбкой. Это ни в коем случае не поддразнивание и не насмешка. Во всяком случае, пожелание искренне и несет на себе груз тысячелетней выдержки. Лира растворяется в воздухе. Венти несколько раз постукивает пальцами по деревянной перекладине, потом встает и роняет двадцать три моры. — Откуда ты знаешь, что… — Слишком много вопросов, мне за это не платят, мастер Дилюк! Может быть, за выпивкой, как-нибудь в другой раз. — Венти… Он выходит из бара прежде, чем Дилюк успевает закончить свой вопрос. — …я даже не могу назвать тебя ублюдком, — фыркает Дилюк, когда бард выходит из таверны. Его руки немного дрожат, и, возможно, его глаза горят, но он быстро бросает монеты в коробку и начал протирать барную стойку. Прошло много лет с тех пор, как он слышал эту мелодию. Немного жестоко разыгрывать его на ровном месте в худший день года, но это Венти, а все, что делает Венти, — это замаскированный обоюдоострый удар. Мелодия продолжает звучать в его голове, когда появляются новые клиенты. На самом деле он не возражает. В какой-то момент он начинает напевать и думает о поместье, где двое маленьких детей спят бурной ночью вместе.***
До того, как пришел Кэйя, Дилюк обычно праздновал свой день рождения с Джинн и очень, очень маленькой Барбарой, за которой Джинн должна была присматривать. Аделинда делала им причудливый шоколадный торт, и у них был бы день поля, рисуя на лицах друг друга. (Но не Барбара. Джинн была слишком опекающей, а мать Джинн… страшной, страшной женщиной. Дилюку никогда не удавалось размазать торт по лицу Барбары.) Однако после того, как они уходили, все веселье тоже исчезало. Крепус делал все, что мог, и Аделинда тоже. Эльзер был тогда на несколько лет старше его, слишком стар, чтобы играть с ним. Так что большую часть дней он проводил один, с деревянным мечом и черепахой по имени Веннесса. Пока не появился Кэйя. Воистину, дьявольское отродье в Тейвате. Кэйя был слишком мал и тощ для своего возраста, всегда вызывал жалость взрослых своим тревожно большим глазом и тайком выбирался из поместья, когда хотел. Он крал одежду Дилюка, обувь Дилюка, носки Дилюка, еду Дилюка, домашних животных Дилюка, книги Дилюка — все, что было у Дилюка, принадлежало Кэйе путем мелкой кражи. Однако было бы несправедливо сказать, что Кэйя только заставлял Дилюка страдать на протяжении всех лет, которые он провел в поместье. Дни проходили быстрее с тем, сколько энергии потребовалось, чтобы не отстать от Кэйи, обеды были более оживленными, завтраки не были такими терпимыми, как в семь утра, и засыпание под звуки грома стало намного, намного более терпимым с Кэйей, находящимся рядом. Дни рождения также стали более интересными. (В первый год, который Кэйя провел в их доме, Дилюк проснулся в полночь тридцатого апреля, когда кто-то тыкал его в щеку холодным костлявым пальцем. — Кэйя, остановись, ты… — С днем рождения! — Кэйя шепчет с усмешкой. — Я хотел быть первым, кто это скажет. — О. Кэйя заползает на свою кровать, стягивая одеяла с Дилюка и вокруг себя, снова этот вор — и плюхается на подушку. — У меня нет никаких подарков. Ты же знаешь, что я ничего не могу купить. — Дай мне это, — стонет Дилюк и тянет одеяло назад, но Кэйя, несмотря на свой размер, держит одеяло хваткой, достойной рыцарей Фавония. — Это мой день рождения. Дай мне мои одеяла! — Хм, — Кэйя снова садится, волосы растрепаны, и Дилюк уже может заметить голубую прядь или две на своем драгоценном одеяле. Кэйя разворачивает одеяло и бросает его на колени Дилюку. — С днем рождения. Это мой подарок тебе на день рождения! — Ты не можешь просто вернуть мне мое одеяло в качестве подарка, Кэйя, — фыркает Дилюк и сталкивает Кэйю с кровати, и мальчик падает с тихим стоном. — Ты такой грубый. Такой грубый и избалованный. Богатые люди недостаточно… недостаточно… Правильно. Кэйя все еще борется с тейватским. Его успехи впечатляют, но там слишком много слов. — Невыносим. — Вот это слово! Моими подарками на день рождения всегда были еда и чистая вода. Будь благодарен! — Кэйя подходит к двери спальни Дилюка и открывает ее, уже направляясь в свою комнату. — Кэйя, — зовет Дилюк, и Кэйя поворачивается, чтобы посмотреть на него с порога. — Ты был первым. Спасибо, — ворчит он и падает обратно на кровать, игнорируя приглушенное хихиканье Кэйи. Дилюк назвал бы этот день рождения своим лучшим, но Кэйя и Крепус каждый год находили способы превзойти самих себя. Даже его восемнадцатый день рождения, даже его восемнадцатый день рождения, даже его…)***
— Господин Дилюк! Зовет Итэр, Паймон машет им за спиной. Дилюк предлагает приятную улыбку и небольшую волну. — Привет, господин Дилюк. Приятная улыбка исчезает. Сегодня умирает последний представитель рода Рагнвиндров. Это, или Фатуи потеряют своего драгоценного предвестника. Это подарок на день рождения от Дилюка, для Дилюка. Одним фатуйцем меньше, чтобы тратить драгоценный воздух на этой земле. — Помилуй мое сегодняшнее достоинство, господин Дилюк! — Чайльд вскидывает руки в знак капитуляции и садится на табурет, Итэр падает рядом с ним. Итэр стонет, глядя на стоящий перед ними стакан виноградного сока, но Паймон радостно визжит и начинает потягивать свой. — «Полуденную смерть», пожалуйста! — сэр Кэйя никогда не перестает заказывать этот напиток. Ах, верно. Сэр Кэйя… в лучшие дни они могут притворяться, что другого не существует, но всегда есть одно напоминание в течение дня. Сделать «полуденную смерть» так же просто, как налить стакан виноградного сока, учитывая множество стаканов, которые он должен был сделать для Кэйи в свои плохие дни. Когда напиток готов, он пихает его в руку Чайльда, надеясь, что он прольется на его одежду. Этого не происходит, и Чайльд высовывает язык, прежде чем осушить стакан. — Хм, — он бросает взгляд на стакан, — сэр Кэйя был прав. Она не так сильна, как «огненная вода», но вполне приемлема. — Чайльд и я должны пойти в Ли Юэ, — Итэр ставит свой готовый стакан, — В Ли Юэ есть задание об исчезновении шахтеров, и мы хотим проверить это, но твои подарки на день рождения не могли ждать. — О? Тебе не нужно было проходить через все эти неприятности. — На самом деле это три в одном! — Паймон восклицает и протягивает свой стакан, чтобы налить еще. — Итэр, я и Чайльд! — Чайльд. Чайльд смеется и потягивает свой напиток. — Предложение мира! Тебе по-прежнему запрещено посещать Снежную, уж прости. Итэр, всегда искатель мира, быстро кладет руку на плечо Чайльда, чтобы заткнуть его, и вручает подарочную коробку. Дилюк предпочел бы открыть ее в уединении своего дома, но это было бы невежливо, не так ли? Там инеево ядро, маленькая серьга в форме красного драгоценного камня и письмо. Он пытается не обращать внимания на то, как знакомо выглядит серьга, потому что его мозг и зрение не готовы к ярости, которую может вызвать этот подарок. Сначала он достает письмо, и глаза Итэра загораются в предвкушении, поэтому он предполагает, что это написано им. Угроза за пределами города Мондштадт была устранена, поэтому, пожалуйста, найдите время, чтобы расслабиться сегодня вечером! Он фыркает, и лицо Итэра краснеет. — Я вижу. Я обязательно скажу Полуночному Герою, чтобы он сделал перерыв сегодня вечером, Паймон, — Дилюк указывает на коробку. — Ты пытаешься сказать мне, что сражался с Пиро Орхидеей на мой день рождения? Паймон скрещивает руки на груди и яростно кивает. — Чайльд и Итэр — мои свидетели. Я становлюсь сильнее с каждым днем. Может быть, в конце концов Итэру придется сражаться со мной! — Конечно, — сухо отвечает Дилюк и наконец выуживает сережку со дна коробки. Чайльд ухмыляется. Дилюк свирепо смотрит. Чайльд подмигивает. Взгляд Дилюка падает на серьгу Чайльда, и, наконец, правда, от которой он на мгновение ускользнул, неизбежная, горькая правда ударяет его в лицо. — Подходящие серьги. — Предложение мира! Могу предложить больше, чем это, если ты… ой! Итэр издает визг, когда рука Дилюка падает на руку Чайльда слишком грубо; его хватка достаточно жесткая, чтобы сломать несколько костей, если бы это был кто-то другой, кроме Чайльда. — Спасибо за твои щедрые подарки, Чайльд. — Не лучший способ держать меня за руку, но, — стонет Чайлд, — К-конечно, господин Дилюк, но я должен признаться, товарищ, никогда не думал, что ты получишь удовольствие от… ай, — Дилюк нажимает сильнее, — да, да, сообщение получено, пожалуйста, помилуй мою руку! — Чайльд отдергивает руку и начинает тереть ее, лицо красное, ухмылка не сходит с его лица. — Но твои уши не проколоты. Я знаю идеальное место… — Чайлд, — смеется Итэр, и тянет шарф Чайльда в сторону выхода и машет Дилюку. — Приятной ночи, Дилюк! Чайльд в последний раз подмигивает, прежде чем Итэр вытолкнет его за дверь таверны, на что Дилюк отвечает шепотом смертельной угрозы. …тем не менее, подарок есть подарок, а серьга — это то, чего у него никогда не было, поэтому он держит серьгу… в тот день, когда он планирует ее использовать. Приятной ночи. Потрать некоторое время, чтобы расслабиться сегодня вечером. Он намерен. Он это сделает. Его день рождения уже достаточно суровый день, с воспоминаниями, нависшими над ним в течение последних четырех лет. Но что-то в глубине его сознания напоминает ему об одинокой могиле за собором, поэтому Дилюк остается в баре только до тех пор, пока не убедится, что Итэра и Чайльда не будет в городе. — Мы закрываемся рано! — объявляет он, и пьяницы коллективно издают стон, прежде чем споткнуться до бара со своей морой в руках. Дилюк убирает бар, вытирает столы и выключает свет. Идет дождь, поэтому он берет зонтик и плотнее закутывается в пальто. Он не навещал отца с тех пор, как вернулся, с тех пор как потерял его четыре года назад. Может быть, пришло время это изменить.***
Дилюк получает Пиро Глаз бога в возрасте десяти лет. Тогда это казалось благословением, но через десять лет Дилюк думает, что это послание от Архонтов. Ясное послание, которое гласит: ты знаешь только, как ломать и сжигать, но не исправить. Его восемнадцатый день рождения так же ужасен, как тонущий корабль. Жечь он умеет, ломать — лучше. Он разрушает доверие Кэйи, надежды Кэйи, сердце Кэйи, когда его брат только хотел избавиться от бремени прошлого. (— Что здесь произошло? — голос Аделинды звучит устало, руки обхватывают дрожащую фигуру Кэйи, избегая обожженной кожи и глядя на голубой камень, похороненный в грязи вокруг них. — Молодой господин Дилюк… — Отведи его к целителю, — прохрипел Дилюк и уронил клинок на землю. В какой-то момент Кэйя теряет сознание в объятиях Аделинды, если судить по ее отчаянным крикам. Дилюк не оборачивается. Он не оборачивается, чтобы посмотреть на брата, посмотреть, что он натворил. Вместо этого он уходит. Более добрый способ сказать, что он сбегает, как трус, потому что боится снова причинить боль своему брату.) Единственный способ не дать пожару спалить лес — это погасить его, и Дилюк гасит свое пламя, когда покидает Мондштадт. Без Глаза Бога и с разбитым Глазом Порчи на запястье. Он ломает себя, когда разрушает все, что связано с Рагнвиндром. Он срывает его с имени Кэйи, он отказывается от вина, ради которого работали его отец, дед и поколения их отцов, он отказывается от Глаза Бога, который получил как сын Крепуса Рагнвиндра, и уходит. Три года сна на твердой земле, кровотечение до такой степени, что ему являются галлюцинации поместья, отца, брата, теплые объятия Аделинды, теплый чай Эльзера. Виноградники растут посреди холодной пустыни в Снежной. Клинок пронзает его насквозь, но виноградники становятся только сильнее со спелым виноградом и кровоточащим красным вином… или это его кровь? Посреди всего этого Крепус смотрит на него, глаза красные, как кровь, которая льется из Дилюка. Вокруг его руки нет Глаза Порчи. Кэйя позади него, сияющий так же ярко, как снег под кровоточащим телом Дилюка. В какой-то момент, на третьем году, посреди Снежной, в пустыне, покрытой снегом, истекающий кровью Дилюк, побежденный низкоранговыми агентами Фатуи, решает, что он достиг конца своего путешествия, конца своих поисков. Крепус Рагнвиндр нуждался в Глазе Порчи, чтобы защитить себя и своих сыновей, потому что Боги никогда не благословляли их оружием, чтобы защитить себя. Он допросил своего отца, Фатуи, Архонтов. Достаточно. Что касается Кэйи… Кэйя рассказал свою историю в самое неподходящее время, в самом неподходящем месте, на самом низком уровне Дилюка, но это была не только вина Кэйи. Кэйя был так молод, ему оставалось всего несколько месяцев до шестнадцатилетия, а Дилюк был так подавлен событиями того дня, что даже не понял, что именно пытался сказать ему Кэйя. Я доверяю тебе. Мне жаль, что я не могу скорбеть вместе с тобой. Мне нужно, чтобы ты сначала узнал правду. Я доверяю тебе, я доверяю тебе, я… (— Дилюк, — выдыхает Аделинда, ее руки дрожат, когда они касаются плеч, груди и рук Дилюка, пытаясь подтвердить, что это Дилюк, и что Дилюк вернулся домой. — Аделинда, — он пытается улыбнуться, несмотря на ужасное состояние, в котором он может быть. Его одежда порвана, на каждом уголке ткани засохшая кровь, волосы слишком длинные на его вкус. Аделинда нянчит его, как будто ему снова три года, произнося «мама» снова и снова, не получая ответа ни от кого, и прибегая к зову «Адде» и «папы», потому что они вызовут Крепуса и Аделинду в считанные секунды. Его воссоединение с Кэйей не так сильно, чтобы о нем говорить. Сердитые тычки друг в друга, потому что ни один из них не может терпеть другого, несмотря на то, что знает, что они оба причастны к тому, что произошло три года назад. В свою защиту Дилюк хочет поговорить с ним, но Кэйя приветствует его, представляя себя как сэра, несмотря на то, что рыцари сделали с их отцом несколько лет назад, и он отпускает нить надежды, которую питал к их братству. Кэйя приносит ему самую уродливую вазу, которую он когда-либо видел, после того как они разрешают кризис в Мондштадте. — Я же сказал, что это мне не нужно, сэр Кэйя. — Не спеши отмахиваться. Так что он этого не делает. Внутри него пульсирует Пиро Глаз Бога, и сообщение снова приветствует его. Ты знаешь только, как ломать и сжигать. Назло, он идет против того, что говорит ему Глаз Бога. Он ставит вазу у входа в винокурню и не разбивает ее. Он держится подальше от Кэйи, чтобы не сжечь его. Он все еще избегает кладбища, потому что еще не готов к нему, но, может быть, когда-нибудь…)***
Никто никогда не посещает могилу Крепуса. Человек так и не получил имени в рыцарях благодаря вмешательству Эроха, и большинство мондштадтцев забыли о нем и имени Рагнвиндр, как только Дилюк ушел. Не то чтобы он оставил после себя что-то, что напоминало бы о них городу. Он позаботился о том, чтобы вычеркнуть из списка последнего, оставшегося Рагнвиндра, Кэйю Рагнвиндр, прежде чем уехать на три года. Элзер, Аделинда и Коннор были единственными, кто поддерживал индустрию. Чарльз тоже управлял таверной, но там не было ничего, что напоминало бы людям о Крепусе. Поэтому его могила обычно оставалась без присмотра, если не считать ежемесячных визитов Аделинды. Таким образом, Дилюк разумно шокирован, увидев кого-то, стоящего под дождем без зонта, с темным пальто, обернутым вокруг себя. Дилюк откашливается, и незнакомец поворачивается к нему лицом. — О, привет, — говорит Кэйя, стараясь говорить небрежно, несмотря на стучащие зубы. — Я не думал, что ты придешь сюда, господин Дилюк! В любом случае, я уже почти закончил. Не буду мешать твоим делам здесь. Дилюк пытается что-то сказать, но его рот продолжает открываться и закрываться, как отчаянная рыба, и этого достаточно, чтобы вызвать смех из Кэйи. Дождь стекает по лицу его брата, и этого достаточно, чтобы напомнить ему, что Дилюк, вероятно, должен разделить привилегию иметь зонт. Он подходит ближе к Кэйе как раз в тот момент, когда мужчина пытается уйти, но Кэйя останавливается, когда зонтик закрывает дождь. Он подскакивает ближе, не касаясь Дилюка. Могила Крепуса также спасена под ними, зонтик прикрывает ее до предела. — Весьма признателен. Я не думал, что будет дождь, когда пришел сюда. Я уйду, как только… — Ты можешь остаться, — бездумно говорит Дилюк. На мгновение он проклинает себя внутренне за то, что предложил это. Возможно, сегодня не самый лучший день, чтобы поговорить об этом с Кэйей, но… это опыт, чтобы увидеть множество эмоций, которые проявляются под идеальной маской Кэйи, поэтому он позволяет себе сорваться с крючка. — Штормы Мондштадта непредсказуемы, — бесполезно сообщает Дилюк, сосредоточившись на маленькой улитке, которая борется с грязью, чтобы избежать неловкости их ситуации. Проходит несколько минут, но ни Дилюк, ни улитка не достигают успеха в своих квестах. Кэйя прочищает горло, и Дилюк смотрит вверх. — С днем рождения. Двадцать три — это не особый возраст, но это год ближе к вечному спасению, несмотря ни на что. Дилюк не может удержаться от фырканья, которое он выпускает. — Смотрю, твои сообщения о дне рождения так же трогательны, как и всегда. — Я склонен быть сострадательным. Джинн тоже хотела прийти поздравить тебя, но ее вызвали на работу. Она может зайти завтра. Дилюк рассеянно кивает. Могила Крепуса и грязь вокруг нее пропитаны дождем. Руки Кэйи ужасно испачканы грязью, вероятно, еще до прихода Дилюка, и он вытирает их о штаны, не обращая внимания на хмурый взгляд Дилюка. Ни один из них не хочет говорить. Это неловкое молчание, нарушаемое только дождем и громом, но в то же время… Дилюк предпочитает это молчание. Кэйя лезет в карман и достает изношенные карманные часы. — Ты уже отпраздновал? Это предложение. То же самое, которое он дал Кэйе ранее. Это приглашение. Он должен принять это, потому что не будет другого дня, когда он и Кэйя будут так вежливо стоять рядом друг с другом. Во всяком случае, из уважения к надгробию их мертвого отца они уже не кричат друг на друга. — Я не был в подходящей компании для празднования. На мгновение глаза Кэйи расширяются, и Дилюк видит уязвимость. Честный сюрприз, с унцией радости. Дилюк не отмечал свой день рождения уже четыре года. Этот рекорд закончится сегодня, верно? Три года в дороге, едва живой с кровоточащими ранами, гнилой едой и мутной водой за плечами, единственное, что у есть на уме, — это выживание и уж точно не празднование дней рождений. Не говоря уже о том, что он также не мог следить за датами. Тридцатое апреля — это не только дата его рождения. Это годовщина для многих неудачных вещей. Это день, когда его мать и его отец умерли, благодаря ему, так или иначе. Это день, когда он потерял свою семью из-за своего гнева, из-за своего пылающего клинка. Но, может быть… если бы он закрыл глаза на несчастья, отмеченные в этот день, в этом году… это может быть день, который стоит отпраздновать. Кэйя держит одну деревянную ветку и смотрит на свой Глаз Бога. Дилюк желает этого, и его Глаз Бога вызывает небольшое пламя на вершине ветки. Дождь прекратился, как ни странно. Зонтик бесполезно висит над ними. Как будто Барбатос тоже ждет обратного отсчета. Вероятно, сейчас где-то около 23:50, если судить по сломанным карманным часам Кэйи. Пламя разгорается ярче, обжигая затянутый в перчатку большой палец Кэйи. Кэйя издает тихий звук. — Ты собираешься его задуть или хочешь, чтобы я вел для тебя обратный отсчет, как в день твоего пятнадцатилетия? — Заткнись, — бормочет он и смотрит на часы. В духе своего детства он ждет, когда часы пробьют полночь. Когда стрелка, наконец, достигает 00:00, он наклоняется вперед, задувая пламя. Это печальное оправдание свечи, но они печальное оправдание семьи в печальном оправдании дня рождения над печальным оправданием могилы их отца. Свечи — это в некотором роде роскошь для их нынешней ситуации. — С днем рождения, — шепчет Кэйя, и дождь снова начинает лить. — Прости, я не был первым человеком, который поздравил тебя в этом году, но, по крайней мере, я был последним. Это все еще считается особенным в некотором смысле, да?
