И страшней раз в тысячу — просыпаться

      Должно быть, перед тем как отправить своего оруженосца в Агарис, Алва проклял его — с помощью своих слуг-кэналлийцев или сам, лично. Ричард в этом убежден. Иначе как объяснить то, что Ворон является ему в кошмарах каждую кошкину ночь?       Ладно, может, и не каждую. Порой проходит пара спокойных суток, а иногда Ричард не видит снов неделю, полторы, две. Тогда появляется надежда на то, что мучение наконец прекратилось. Разумеется, на следующий же день эта надежда разбивается вдребезги о скалы, призванные защитить от чужих стрел.       И ночь тянется, пока юноша беспокойно ворочается в своей постели (будь то гостевая в таверне или комната в Сакаци). Он неосознанно комкает простыни в руках, сбивает одеяло в неудобную жаркую кучу, но проснуться не может — кошмар отпустит, только если сам пожелает.       Ричард видит перед собой башню, ту самую, что являлась ему в Варасте. На заднем плане зловеще разгорается закат. А на самом верху башни маленькая черная фигурка. Вдруг она делает шаг к краю, еще и еще один, и Ричард с ужасом узнает в ней Рокэ. Юноша хочет подбежать ближе, закричать что-то глупое вроде: «Монсеньор, стойте, подождите!» — но не может сдвинуться с места.       И Алва делает последний шаг, неизбежно срываясь вниз. Башня на самом деле не очень высокая, но во сне время растягивается, и падение длится в четыре раза дольше. Юноша стоит и смотрит, не в силах оторвать глаз, а сердце заходится в груди бешеным стуком.       Вдруг у самой земли Рокэ превращается в настоящего ворона, а Дик не успевает и моргнуть — как сам летит с проклятой громадины, только лицом к кроваво-красным небесам. Наверху башни заливается хриплым смехом черная птица. Она словно говорит: «Погляди, у меня есть крылья, я могу летать. А вот ты больше не сможешь».       Страх заполняет изнутри, мир вокруг взрывается, и Ричард наконец просыпается, весь мокрый от пота и с бешено стучащим сердцем.       Это сводит с ума. Вопреки всякой логике, с каждым кошмаром границы между миром сновидений и реальностью истончаются. У Дика появляется дурацкая привычка щипать себя за ладонь, чтобы проверить, не спит ли он. Не спит — но легче от этого не становится, ведь нехитрый трюк не действует в кошмарах.       В другом сне Ричард переносится в тот роковой день, когда он вошел в кабинет эра с кольцом на пальце. Кольцом, которое, как оказалось, вовсе не принадлежало роду Эпинэ.       Он машинально глядит на свои руки, и не видит перстня. Облегчение и ужас накатывают одновременно. Да, он бы отдал все на свете, если бы не пришлось травить Ворона, если бы был другой способ все исправить. Но что если кольцо потеряно где-то в доме? Что если его найдут слуги, покажут Алве?       Стараясь не выдать волнения, Ричард поднимает голову. Рокэ в своем любимом кресле, безмятежно наблюдает за игрой пламени в камине. Вдруг он поворачивается — синие глаза на миг сверкают в свете огня.       — Хотите вина, юноша?       Отказаться? Это по меньшей мере вызовет ненужные подозрения.       — Да, Монсеньор. Одну секунду…       Он хочет встать, но Алва останавливает его одним твердым движением руки.       — Не стоит. Я сам налью.       Ковер заглушает звук его шагов. Рокэ стоит спиной к Ричарду, пока открывает бутылку и переливает содержимое сначала в кувшин и только затем в бокалы. Дик слышит легкий звон хрусталя, о который разбивается струя вина, а внутри почему-то завязывается узелок тревоги.       Алва подходит к оруженосцу и с улыбкой протягивает ему один из бокалов. Сердце пропускает удар: на его пальце сверкает алыми камнями золотое кольцо с молнией.       — За что хочешь выпить, Ричард? — Веселый голос прорывается сквозь нарастающий звон в ушах, и Дикон просыпается, последним увидев зловещий блеск в глубине усмехающихся синих глаз.       За окном занимается рассвет. С некоторых пор Ричард ненавидит рассветы — и плевать на религиозные предрассудки.       — Плохая ночка? Или, наоборот, хорошая? — подмигивает Альдо при встрече.       — Почему?       — У тебя синяки под глазами, будто ты совсем не спал. Я понимаю, что служанки здесь весьма хорошенькие, — сюзерен многозначительно смотрит на Ричарда, — но постарайся не привыкать. В Талигойе, которую мы возродим, найдется время для развлечений, но пока что ты нужен мне живым и бодрым!       Великая Талигойя. Идеальный мир. Вечная мечта. Как хорошо, когда есть цель и рядом уверенный в победе Альдо! Ричард готов последовать за ним хоть на край света, поэтому он будет скрывать свою усталость столько, сколько от него потребуется.       Но это днем. А ночью Алва приказывает расстрелять Ричарда вместе с Оскаром Феншо. Или во время суда Бакры долго-долго прицеливается и вместо Робера или Адгемара стреляет в оруженосца. В меткости ему не откажешь: попадает в самое сердце, а потом стоит и смотрит с наслаждением, как ткань одежды быстро пропитывается кровью, а жизнь покидает мальчишку безвозвратно.       Однажды Робер за ужином жалуется на головную боль и проводит ладонями от переносицы к вискам. Ричард вздрагивает и со звоном роняет вилку, тут же проклиная себя за такую реакцию на обычный, хоть и такой до боли знакомый жест. На вопрос Матильды о самочувствии он бормочет что-то про недомогание и уходит в свою комнату. Будто здесь ему станет лучше. Будто здесь каждая вещь не напоминает о кошмарах.       Ричард знает, что это безумие не прекратится. Может быть, он и не хочет его прекращать?       Действительно, лучше плохие сны, чем противное грызущее чувство вины, которое — Ричард бы ни за что не признался — с каждым днем становится на каплю сильнее, грозя в конце концов затопить с головой.