Клавир

Звук пианино струился по зале, отражался от высоких потолков и вылетал во двор через приоткрытое окно. Свежий ветерок просачивался сквозь него, чуть колыхая прозрачную штору и бутоны уже подернутых завяданием полевых цветов в граненой вазе. Их опавшие лепестки белыми хлопьями покрывали заваленный бумагами столик. Она играла по нотам, неспеша и с расстановкой, впрочем, почти не глядя на листы. Пальцы аккуратно переступали с клавиши на клавишу, а взгляд задумчивых глаз был устремлён глубоко в себя. Она запела. Тихо и мелодично, переливы её голоса вторили нотам инструмента, слов почти не разобрать. Он сидел на полу ближе к центру, и потому не мог слышать тихих слов, но боялся шелохнуться и потревожить эту хрупкую красоту момента. Как будто, передвинься он, всё волшебство вмиг испорится, лопнет подобно блестящему мыльному пузырю. Поэтому он продолжал слушать пианино и любоваться ею. Она была неимоверно прекрасна. Здесь, в домашней одежде и с небрежно собранными волосами, но с неизменной для музыканта прямой спиной, она казалась такой родной, но в то же время нереальной. Ему не верилось, что окружающее — комната, картины на стенах, дикий абрикос за окном, старое пианино и, главное, она — настоящее. Было страшно закрыть глаза, и, открыв, не увидеть её. Её выразительный профиль, белую прядку у виска, серые глаза. Очень хотелось сохранить этот момент в своей памяти, залить янтарём комнату и двух человечков в ней, чтобы всегда можно было вернуться в тот весенний день. Он продолжал смотреть, а она продолжала играть с выражением спокойной грусти на уставшем молодом лице. Голос стал чуть громче, и он услышал Помоги мне, помоги мне! В желтоглазую ночь позови. Видишь, гибнет, сердце гибнет… Песня была очень старой, но трогала их души точно так же, как трогала души живущих полвека назад. Не так далеко и их юность уйдёт в ничто, им придётся надеть костюмы и маски для исполнения взрослых ролей. Придётся стать настоящими человеками. Ему стало так горько от того, что они вырастут и разойдутся по разным дорожкам, может и параллельным, но всё же разным, не одной. Что кто-то другой, не он, будет вот так сидеть и любоваться ею, пока она играет, что не он будет трепать её волосы, лёжа в обнимку, что не он будет приносить ей чертовы цветы. Не розовые, не лилии. Горькая, жгучая тоска снова вскрылась в области груди, как будто со старой язвы оторвалась гнойная корка и прохладный ветерок нестерпимо коснулся голой плоти. Она доигрывала молча, глядя в ноты. Он сидел там же, не двигаясь и сохраняя лицо вовлеченного спокойствия. Не при ней, прошедшей через столько, печалиться, тем более в такой замечательный день. Она закончила и с улыбкой повернулась к нему. Счастье ей так к лицу, улыбаясь, она становится как будто вторым Солнцем. Он очень надеялся, что она тоже это видит. — Замечательно, — качает он головой. — Ну конечно! — иронично усмехнулась она — Сто лет не играла, пальцы совсем задревенели. Тебе-то с твоими было бы куда проще. Попробовал бы. И он встал, закатал рукава рубашки и сел на круглую табуреточку, почувствовал её дыхание у своего уха, как её тёплые добрые пальцы легли поверх его холодных. Лучик света прыгнул на лакированую поверхность пианино и отразился на них. Очень хотелось остаться в том моменте, но время неустанно текло, текли и его первые неуверенные ноты. За окном заканчивался апрель, и у них был ещё целый год впереди.