Вспомнит

      У Александра движения медленные и чёткие, чуть надавливающие или наоборот, — едва ощутимые, именно в тех местах, где это нужно. А потому, под ними хочется только льнуть, выгибаясь в пояснице, лопатках и шее, невольно срывая с собственных губ такие громкие, в абсолютной тишине комнаты, вздохи, и подрагивать всем телом — от макушки до пальцев ног, в ответ едва успевая расстегнуть питерские пуговицы, через одну отвлекаясь на новую волну возбуждённых мурашек, заставляющих захлебнуться в пучине похоти.       Александр, не стесняясь, доминирует, нависая сверху, чувственно впиваясь в губы, дёргая ткани с чужого тела на себя, будто они ему принадлежат, и делать с ними можно всё, что хочет. Он по-собственнически проводит ладонью по всему телу Вовы, даря самому себе удовольствие в наблюдении, как Приморский чуть ведёт мышцами, устраиваясь поудобнее и предоставляя доступ к самому себе, как к вещи. «Возьмите, прошу» с его губ так и не слышится, но если в мысли заглянуть — он весь из этой просьбы состоит.       Вова предоставляет над собой власть, позволяя Александру исполнять всё, чего душа его желает. И Александр, по натуре царственный, властью этой активно пользуется, не жалея и не смущаясь от того, что его за этим заметили. И заметили не абы-как: наблюдали долго и пристально, выискивая каждый шаг Романова, считая, сколько их было, и откладывая в долгосрочные архивы запись, как он нещадно позволяет себе действия, для других явно лишние. И наблюдатель этот: был бы против — осёк, ударил по рукам и сказал бы: «отойдите, не трогайте, перестаньте». Но против не был, претерпевая всё, от начала, до конца, и обратно, задыхаясь от перехватившего кома в горле, едва ли способный полноценно взять воздух в лёгкие, всё перебиваясь на рваные попытки не застонать во весь голос только лишь от прикосновений.       Но Питер на них, «увы!», останавливаться никогда не собирался вовсе, как и сейчас принимается за чужой ремень, ослабевая хватку пряжки, давая Вове чуть ощутимое чувство свободы. Нужно ли оно ему? — другой вопрос, на который ответ будет отрицательным. Нет, не нужно, Владивосток готов самолично приковать себя к кровати, руками Александра оставляя на себе синяки и кровоподтёки, давясь ощущениями, но не показывать их в полной мере чисто рефлекторно — бьёт Александр сильно и размашисто, до вырывающегося крика.       Вова тянется к чужим брюкам в желании отзеркалить движения Питера — его ударяют по ладоням с характерным шлепком, смиряя взглядом глубоко серых глаз, что Владивосток теряется, отстраняя руки. Этот взгляд убивает долго и мучительно, сжигая заживо так томяще, словно дрова слегка сырые, но тлеющие: они на коже сперва оставляют красные пятна, а затем она начинает кипеть вместе с оставшейся влагой, пузыриться и лопаться. И Вова вскрикнуть готов, но не может: Александр в искусных руках сжал диафрагму, альвеолы и другие части дыхательных путей, вырывая с корнем.       Что делать — Вова не знает совсем. Александр знает слишком хорошо, и в своих знаниях уверен наперёд, слаженно стягивая со Владивостока брюки с бельём, оставляя их на полу так нагло, что Вова, даже после, возмутиться сил не найдёт. За свою пряжку Романов тянет с лязгом, таким громко-режущим воздух, отчего всего лишь вздрогнуть и развести колени — кажется слишком смелым. В голове проносится мысль о том, что если и убегать, то стоит прямо сейчас, ведь после такой возможности не дадут никогда, крепко сдерживая за запястья и, толчок за толчком, выбивая всё новые ноты. Но Вова, пусть и дрожит, трусом ощущать себя не намерен, оповещая об этом Александра бездействием почти полным, только лишь вздымая грудь вздохом.       Санкт-Петербург это бездействие считывает быстро, увеличивая с этим и темп: он снимает с себя рубашку окончательно, отбрасывая её к вовиным брюкам, и наконец расправляется с ремнём, оголяя всё ниже пояса, и натягивает на себя презерватив. Смотреть на это Вове кажется опасным до ужаса, но взгляда от Александра он не отводит, учащая биение сердца и делая всё более тяжёлые вздохи. Намеренно не останавливая пристальный взгляд, Романов глядит Владивостоку в лицо и берёт тюбик лубриканта с простыни. Открывает с щелчком, выливает себе на пальцы и в ложбинку между чужих ягодиц обильное количество прохладной смазки, чуть растирая её Вове по коже, наблюдая за реакцией, но пока не проникает внутрь.       Приморский ведёт пахом и едва слышимо хнычет от желания, отводя голову вбок и жмурясь. Он не сдерживает тихий полустон и невольно раздвигает ноги шире, когда Александр надавливает на узкое отверстие, но сразу останавливается, специально играясь. Вова чувствует на своём подбородке горячую романовскую руку, возвращающую его взгляд на прежнее место — в свои глаза, и Александр проталкивает указательный палец сразу полностью, отчего Приморский оказывается просто не в состоянии громко не вскрикнуть и не закатить глаза от неприятного ощущения внутри. Санкт-Петербург победно хмыкает, сразу начиная добавлять второй палец, проводя кончиком по стенке кругом.       От ощущений Вова готов взорваться на тысячи частей, только бы побыстрее почувствовать внутри больше, чем есть сейчас, только бы Александр перестал наконец его мучать, только бы позволил кончить прямо сейчас, потому что член кровью налился уже так сильно, что просто ноет. Себя Владивосток не касается, заведомо зная исход: его ударят по рукам и не дадут привыкнуть, всовывая внутрь сразу три пальца глубоко, с размаху попадая по комку нервов. На эту боль Вова пусть и согласен, но рисковать не смеет чисто из уважения. Его за такую сдержанность хвалят, наклоняясь и целуя в шею, оставляя багровеющее пятнышко.       Александр двигает уже двумя пальцами внутри почти свободно, разводя их ножницами и проталкивая до основания, касаясь простаты и останавливаясь на ней нарочно, когда видит и слышит жалобные просьбы не то продолжить, не то прекратить такие пытки, войти наконец членом и выбивать из Вовы за каждую оплошность. Но не спешит, жадно наслаждаясь зрелищем, как картиной любимого художника, самого себя еле сдерживая.       Звонок в ушах раздаётся очень отдалённым эхом, что Вова не сразу его признаёт за реальный — кажется, будто он где-то за стенкой, где-то в глубине, заглушённый толщей воды. Но прекращение действий Александра и резкое чувство пустоты внутри дают понять, что всё вполне себе наяву, и от этого хочется жалобно воскликнуть, просто отключив мешающий предмет. Но Вове этого сделать не дают: Питер сам берёт чужой телефон, всматриваясь в экран, и чуть улыбается, протягивая трубку.       — Возьми, — елейно произносит, и Приморский сильно удивляется, собираясь переспросить, но ему повторяют: — Возьми вызов.       Вова заворожённо, будто под заклинанием, слушается и, даже не глядя на абонента, нажимает на зелёную кнопку, прикладывая телефон к уху. До него так и не доходит происходящее, он смотрит Александру прямо в глаза, не обращая внимания на его действия и лишь тонет в глубоком болоте полностью, по самую макушку погружаясь.       — Ал-ло, — с губ в трубку срывается явным стоном, даже переходящим во вскрик, когда Романов, не стесняясь — а стоит! — невольного слушателя, входит в Вову сразу на всю длину, упираясь прямо под нужным углом.       У Владивостока на глаза сразу наворачиваются слезинки от такого, что хочется замереть и привыкнуть, без действий остаться хотя бы на пару минут, но ему не даёт никто; из телефона доносится слишком знакомое, но такое любимое, «Вова?», а Александр толкается снова, срывая с губ ещё один стон.       Вова уже чисто физически держать гаджет не может: руки ватные, и он едва ли способен что-то ими делать. Поэтому лишь отбрасывает телефон на подушку рядом с собой, почему-то так и не сбрасывая вызов, пока оттуда доносятся какие-то нечленораздельные, для Вовы, слова, и, кажется, вопросы. Александр входит так размашисто и глубоко, что Приморский и имени своего не вспомнит, что уж говорить об осознании чужих реплик, которые он даже не распознаёт. Остаётся только выгибаться в спине и не сдерживаться, позволяя Питеру толкаться всё резче.       О вызове Вова забывает сразу, как тот становится сброшенным, наконец снова полностью погружаясь в ощущения. Александр этому лишь радуется, снова нависает над ним и примыкает губами к молочным ключицам, оставляя отметины, и учащает темп, с каждым разом всё усиливая толчки до пошлых шлепков, что заставляет непрерывно стонать от глубины и полноты.       До пика доходит сперва Вова, едва ли не задохнувшись из-за волны оргазма, достигнувшей в неизвестное количество минут и накрывшей с головой, что хотелось уже не стонать — кричать! от того, насколько хорошо. Александр кончает следом, изливаясь внутрь Владивостока, и выходит, обмякая почти сразу и чуть ли не падая на кровать рядом с уставшим Вовой, вот-вот закрывающим глаза. Но Приморский сдерживается и, пусть на очень хлипких конечностях, встаёт, направляясь в ванную.       В душе Вова поймёт, кто звонил. У них с Лёней сегодня годовщина.