Смоль

      — Ненавижу, ненавижу! — кричит, перехватывая занесённую руку с кинжалом, и наконец-то добирается свободной до искривлённого обломка некогда прекрасного меча — под стать ей, право. — Сдохни, сдохни, сдохни и оставь меня в покое, чудище! — пронзает гневно, на бурлящих эмоциях и чуть не мажет в слепящем гневе; надломанный клинок входит плохо, и она панически, захлёбываясь животным страхом, бьёт и бьёт, бьёт и бьёт — лишь бы не выжил, лишь не выжил. — Просто заткнись и сдохни наконец!       Скарамучча харкает кровью, плюётся и сипло дышит — видно, не зря таки чудищем нарекла, раз держится так хорошо после пары хороших ударов, хоть и надломанным, но мечом.       Живучая тварь.       — ...глу... пенькая... — высокомерное презрение хлещет плетью, и Люмин медлит с ударом — всегда, всегда его насмехающийся тон голоса играет ею, словно безвольною куклой — чего хватает для болезненной, уже родной вспышки электрического тока, проходящей по телу жгучей волной; она прокусывает губу до крови, но не позволяет потешить эго самодовольного ублюдка хоть писком боли. — ...сколь мно... го... г-гордости... — с отвращением бросает и тянет её, безвольную и восстанавливающую контроль над телом, к себе — она клацает зубами перед самим его носом, упираясь взглядом в мёртвые, тошнотворные васильки.       Она ненавидит васильки.       Уничтожит каждую сине-фиолетовую тварь на территории Тейтвата, с корнем выполет и предаст огню.       — Умри, умри, умри! — срывается с едва функционирующего языка. — Сдохни и оставь меня в покое! — а он смеётся, выхаркивая смоляную кровь, и ласково до скрежета зубного оставляет чёрные отметины на коже, заправляя выбившуюся прядь за ухо.       — ...н-ну... как агрессивно... — глумится, рассматривая, словно диво-дивное. — ...хорошие девочки... так... себя не... ведут... — слова срабатывают лучше пощёчины, и златые очи путешественницы наполняются диким, паническим ужасом, смешанным с неконтролируемой ненавистью — будь под рукой нож, то с удовольствием вскрыла бы глотку, извергающую клеймящие слова.       — Заткнись, заткнись, закрой свой проклятый рот! — густая, тёмная кровь стекает медленно по подбородку Скарамуччи; растекается под ним, пачкая багряный ковёр — а он всё не думает умирать, падаль. — Сдохни и замолчи!       К рукам постепенно возвращается мобильность, она может шевелить пальцами и ещё немного — сможет насладиться вскрытой, булькающей гортанью ненавистного предвестника. Немного, ещё немного и все кошмары сгинут вместе с ним.       — ...глупенькая моя пташка, — более разборчиво цедит он, ошпаривая назидательно-поучительным тоном. — ...убьёшь ты... меня... плакать ведь будешь, — жалостливо завершает, едва носом не касается её.       — Чего? — смеётся надрывно, не вопрошая в порядке ли всё с головой — итак ясно, что нет.       — Будешь.       — Не буду.       — Будешь.       — Не буду! — на место нервному смеху приходит разгорающаяся истерика, а пальцы не единственное, чем выходит шевелить.       — Убьёшь... о-сознаешь... и-и заплачешь так жалко, что... увидеть хотелось бы... — хлещет словами с мерзкой ухмылкой на запачканном смолью лице, походя на запрятанную в недрах бездны тварь. — ...я навсегда с тобой, — торжествующе на выдохе молвит и сразу же давится кровью, скалясь подобно бешеному зверю.       — ...з-заткнись! — горячие в смоляной жидкости пальцы уродливо-нежно проводят по скуле, насмехаясь и выводя из себя. — Заткнись!       Зияющие раны словно не несут никакого вреда, а литры хлюпающей под коленями крови не имеют значения — эта тварь умереть может вообще или ей просто позволили побаловаться, отвести душу?       — Навсегда, навсегда, навсегда, навсегда, — заведённой машинкой повторяет, теряя остатки человеческого, давясь чернильною фикцией крови, и ей страшно посмотреть вниз, на изрезанные обломком лезвия органы — а точно ли там органы? — Страшно, голубушка? Не стоит, смотри, давай, смотри, смотри, смотри, — повторяет и повторяет под каждый стук переполошенного сердца, впивается ногтями в кожу и давит, намеревается к леденеющим конечностям вынудить посмотреть вниз, на месиво. — Смотри, смотри, смотри, — звучит отовсюду, давит на барабанные перепонки, сводит с ума.       Смотри, навсегда, смотри.       Навсегда, смотри, навсегда.       Смотри, смотри, смотри, навсегда, навсегда, навсегда.       — Заткнись, заткнись, заткнись! — истерично вскрикивает, вырывается, всаживает продрогшие пальцы в живые, неживые, без разницы какие плечи предвестника и вгрызается в губы, пачкая лицо того окровавленными ладонями, зарываясь в сбитые от потасовки волосы. Скарамучча благосклонно подчиняется, раскрывает губы и позволяет ощутить на вкус грязную, едкую смоль; прокусывает, терзает до кровотечения её уста, смешивая густую черноту и горячий багрянец, и тошнотворная жидкость растекается по их языкам. Люмин слышит глухой, гортанный стон, удушенный поцелуем, и мычит сдавленно в ответ, прижимаясь ближе, плотнее, желая вдавить его в заляпанный пол, но подкатывающая к горлу тошнота вынуждает отстраниться — с уголка её рта медленно стекает их смешанное со слюною кровавое месиво, чернильное, гадкое и густое.       В нос бьёт металлический, резкий запах, а на языке жжётся премерзкая смоляная жидкость.       Люмин цепляется пальцами за горло, отшатывается и опирается на дрожащую ладонь — её выворачивает на ковёр. Она хрипит, кашляет и сплёвывает остатки содержимого желудка, морщась от неприятного запаха, и бросает взгляд на чинно сидящего предвестника, довольно облизывающего губы (хочется вырвать ещё раз, да нечем).       — А мне понравилось.       — Сгинь.