Тоска от безделья

Скрип половицы гулко раздался, неприятно режа слух, а после дом снова погрузился в чуткую тишину. Его обитатели лишь коротко переглянулись, когда один из них продолжил пробираться к высокому барному стулу, забираясь на него одним прыжком. Едкий запах сигарет тут же ударил в нос, от чего Скарамучча поморщился, не любил он его и все привыкнуть не мог, хотя с Тартальей приходится делить одну крышу на двоих уже полгода? Точно уже и не скажешь. Тарталья пыхтел как паровоз, иной раз, вот например как сейчас, мог подорваться с постели поздней ночью и без какого-либо смущения и страха разбудить остро спящего соседа пройти в кухню: "Не спится" — говорил он и прикуривал сигарету, а после медленно так, причмокивая, будто на пробу, делал первый затяг. Форточку открывает и на том спасибо. — Моя футболка тебе к лицу, — ехидно подмечал Чайльд не спуская глаз со Скарамуччи и все пытаясь разглядеть его лицо в этом полумраке, освещаемом лишь тлеющей сигаретой и слабым светом луны, затянутой хмурыми тучами. Тот лишь ноги к себе подтянул, стараясь футболку ниже натянуть и зыркнул так, брови к переносице сведя, показывая всем видом, что Тарталье было бы лучше заткнуться. А ведь он даже не замечает, как придя домой после тяжелого дня тут же натягивает на себя его вещи. В них удобно. Раньше он конечно бы не стал так делать, но сейчас: он уже не чувствует такой же сильной неприязни как раньше, привык уже и к тому, что Тарталья ночами засиживается играя в приставку, привык к его неряшливости, да в целом к тому, что с кем-то приходилось сосуществовать. И молчаливые посиделки на кухне в пять утра уже не казались чем-то странным, а препирания стали походить на игру "кто кого". — Скарамучча, — взгляд серьезный и полон решимости. — А давай поебемся? — Абсолютно спокойно, так, как будто бы спросил что-то обычное, бытовое. Он правда не видел в этой просьбе чего-то ужасного. — Дурак? — Прыснул, кривя лицо, все еще надеясь, что это шутка. Тарталью иногда было трудно понять. Его слова часто разнились с действиями. Он сам себя то понимал? — Возможно. — Протянул Тарталья, выбрасывая потушенную сигарету в пепельницу и потягивая руки к потолку разминаясь. — Ну а может?.. — И глянул безвинно. — Сними себе проститутку и радуйся жизни. — Сжался, наблюдая как Чайльд медленно, как кот подкрадывается к нему, но преодолевает расстояние между ними в три небольших шага опираясь крепкими руками о столешницу за спиной Скарамуччи. — Зачем мне она, если есть ты? — Наклоняясь, шепчет в самое ухо. У Скарамуччи дыхание спирает, когда тот непрерывно глядит в его глаза. — Ну давай! — Умоляет так, будто он шавка дворовая, просящая подачки. Фиалковые глаза загораются на мгновение и Скарамучча тянется рукой к щеке. Из интереса. Просто попробует. Он никогда не видел в Тарталье подходящего для себя партнера. Они оба не рассматривали друг друга как хороший вариант, но ведь и жили вместе так как живут молодые люди, очень буйные и непонятно как сошедшиеся. Скарамучча уже приучился заваривать на завтрак две кружки кофе по утрам, намеренно делая Тарталье его таким крепким на сколько только мог, и наблюдать за тем, как тот морщится, но продолжает пить. И даже спящий на нем Чайльд, пока он, Скарамучча, читает что-то казался нормой. — Сделаешь мне больно — глотку перережу. — Цедит, с силой сжимая щеки Тартальи ладонью. — Да-да, принцесса. — И губы его кривятся в самодовольной ухмылочке, а руки тянутся под футболку, тут же нащупывая соски. Скарамучча недовольно шипит, зарывает руку в рыжие локоны и больно-больно сжимает их, оттягивая нахальную рожу от своего лица. — Не целовать. Полночь. Прикосновения жаркие, хлипкие и такие приятные. Под ними плавишься, выгибаясь на встречу желая большего. Всего и без остатка. И это желание обоюдно, оба были жадными до прикосновений. Скарамучча впивается короткими ногтями в спину намеренно царапая посильнее. Футболка все еще при нем, как бы Тарталья не протестовал, а стянуть не удалось. Чайльд льнет к шее с силой кусая и выжидает. Он явно удовлетворён тем хриплым стоном со стороны Скарамуччи, тот с такой силой сжал его волосы, что точно вырвет их. — Не кусай. Не кусай, не целуй. А что тогда можно? Чайльд возмущен, кусает молочные плечи, стягивая ворот футболки. Скарамучча недовольно рычит, пиная в бок. — Вставляй уже. — Приказывает, сползая руками на грудь. — А волшебное слово? — Тарталья определенно издевается и эта издевка как-никак, но действует на Скарамуччу, он поджимает губы и фырчит как еж, а ему того и надо. Кусает мочку уха и ждет, проталкивая пальцы глубже и на это Скарамучча незамедлительно реагирует, всхлипывает и ткнется в шею. — Какое тебе волшебное слово, придурок? — А тот как змей, лыбится и ускоряет трение. — Блять, стой! — Дышит прерывисто, почти в кровь закусывая губу. — А назови меня папочкой, — мурлычет на ухо. Скарамучча возмущен! Кто кого просить должен?! А низ живота предательски тянуло и стягивало в тугой узел с каждым новым толчком. — П-папочка. — Унизительно. Голос дрогнул. Щеки его забагровели. Никогда он еще не опускался до такого да и вряд ли станет. Он просто сделал одолжение. А вот Тарталье буквально башню снесло. Скарамучча перед ним сейчас такой уязвимый, полностью его. — Еще раз, я не расслышал. — Очевидно же что лжет, за что в очередной раз получает коленкой в бок. Они прижились вместе, но по-прежнему не были хорошими друзьями. Сутками на пролет могли обсуждать что-то, а потом неделями и словом не обмолвиться. Тарталья мог уйти под вечер, а вернуться часов в шесть-семь и застать Скарамуччу сидящим на кухне. Не его ли он ждал? Ни в жизнь не сознается, но ждет же. Тарталья толкается быстро, сжимая тонкую талию в руках. Если бы он подцепил его где-нибудь в клубе, будучи пьяным в хламину, решил бы, что перед ним девушка. На столько тот был худой и субтильный. В комнате жарко, даже открытая форточка уже не спасает. Со лба струится пот. Скарамучча обвивает Тарталью ногами, прижимая сильнее, а руки умещает на шее сдавливая ее в попытке сохранять контроль. Быть может это была попытка создать видимость своего главенства в этой ситуации, сохранять крупицы самодостаточности. Никогда бы тот не подумал, что позволит Тарталье выебать его, да еще и так непристойно. Тарталья хрипло вздыхает и смеется. Руки сдавливают на шее сильнее, а тот глаза закатывает, словно так и надо. — Мазохист? — А по мне не видно? — Целует в губы, безжалостно кусает и рьяно сминает, наплевав на раннее сказанное Скарамуччей. Нет, то даже не сказано, это был приказ, на который Тарталья болт клал. Он лишь играл, теша свое эго, но быстро пресытился. Он собственник, ему нужно обладать. Абсолютно всем. Ненавистную футболку тоже быстро стягивает и снова впивается в опухшие губы, долбится жестче, выбивая весь тот мизерный воздух, что оставался в легких. Его чертовски заводит эта сторона Скарамуччи, а еще больше будоражит мысль о том, что до него, Тартальи, такого Скарамуччу еще никто не видел, наверняка! Скарамучча бы не позволил себе предстать в таком свете. Кожа белая-белая, как сметана. Скарамучча не любил бывать на улице, от того и выглядел как смертельно больной и вечно синяки под глазами. Но в целом следил за своим внешним видом. Редко когда его увидишь взъерошенным, а сейчас... — Тарталья, мать твою, остановись, я больше так не могу. А его словно накрыло. Он не слышит ничего, только бегло проходится по груди и шее, стараясь укусить да посильнее, так, чтобы все тело было только в нем. В его следах. Скарамучча со своей стороны тоже ловит какой-то собачий кайф, когда острые зубы в очередной раз смыкаются на тонкой коже, а губы после нежно-нежно выцеловывают каждый миллиметр. — Идиот! — Опять цепляется за волосы и тянет, как котов за шкирку, ежели натворят чего. — Хватит!..

***

Солнце неприятно слепит, от чего машинально жмуришься. Скарамучча хрипя переворачивается на другой бок. Все тело болит и саднит, так еще и эта самодовольная рожа с самого утра. Не спит, гад. Голову рукой подпер и глядит своими голубыми глазами. Скарамучча возмущен до предела. Пинает, стараясь вытолкнуть с постели, а Тарталье хоть бы хны. — И тебе доброго утречка! — Тянет как на зло пискляво, хватает за запястье и по ближе утягивает, подминая под себя. — Да катись ты к черту! — Ругается брюнет, накрываясь одеялом. — Этого черта я вчера на столе ебал. — Победно хмыкает, явно довольный собой. — Если черт не против, я бы повторил. — Скажи что ты шутишь, иначе я выломаю тебе ребра. Возможно такое утро ему даже больше по душе.