Проживая день

      По утрам Шан Цинхуа был его дражайшим мужем.       Стоило только солнцу взойти над Северными Пустошами, озаряя комнату мерцающим светом, как Мобэй-цзюнь сразу же просыпался. Он всегда считал это некой обязанностью — вставать вместе со своим королевством, как и полагалось достойному правителю.       Его человек так не считал. Даже получив монарший титул, Шан Цинхуа не мог заставить себя просыпаться с первыми лучами. Он совершенно честно пытался, но каждая попытка заканчивалась плачевно. Однажды мужчина заснул прямо за столом своего кабинета, не дотянув даже до обеда. В другой раз Мобэй-цзюнь нашёл его спящим прямо на троне, завернувшимся в меховую мантию. Его Шан Цинхуа давно уже не нуждался ни в тёплой одежде, ни в согревающих талисманах, чтобы переносить убийственные северные морозы, но привычка кутаться в тёплую ткань во время сна никуда не делась.       Но Мобэй никогда не был против. Он без вопросов и претензий позволял своему любимому супругу спать столько, сколько ему только вздумается. Какие бы дела ни требовали его внимания, Мобэй-цзюнь всегда терпеливо ждал, пока тёплое, мягкое, такое родное тело не зашевелится неловко, пока не послышится громкий зевок. Растрёпанный, изнеженный и совсем не желавший просыпаться Шан Цинхуа открывал глаза только когда чувствовал под собой торс супруга, которого неизменно обнимал каждую ночь. Тёрся щекой об открытую грудь, урчал довольно и лишь тогда открывал свои светлые глаза, всё ещё немного затуманенные ото сна, и с улыбкой смотрел в самые дорогие его сердцу кобальтовые очи.       — Доброе утро, золотце, — это всегда было первым, что говорил Шан Цинхуа, просыпаясь. После этого он неизменно тянулся к холодным тонким губам, зная, что для него они всегда будут теплее весны и мягче снега.       Мобэю, поначалу непривычному к ласке, пришлось долго учиться отвечать так же, но ради Шан Цинхуа он научился.       — Доброе утро, любовь моя, — даже после всех этих лет звучало в диковинку. Но искренняя, довольная, сияющая даже улыбка его супруга того стоила.       Иногда они лежали вместе ещё немного, разговаривая о всяких мелочах и лениво целуясь. Иногда, если того требовали дела, вставали почти сразу. Были ли их приготовления к грядущему дню торопливыми или неспешными, почти всегда они проходили одинаково.       Завтрак в покоях — любимая часть утренних сборов Шан Цинхуа. И Мобэй-цзюнь неизменно составлял ему компанию. Для своего человека он приказывал каждую ночь находить спелые свежие фрукты, которые Цинхуа уплетал с огромным удовольствием. Рисовая каша с маринованными овощами, паровые булочки с мясом, наваристые бульоны — его супруг привык по утрам есть что-то простое, но всегда горячее.       Мобэй-цзюнь же хотя бы наедине с супругом не разменивался на кулинарные изыски, завтракая привычным его демоническому роду сырым мясом. Шан Цинхуа, помнится, поначалу был в растерянности, но после украдкой стал с интересом поглядывать, как острые клыки вонзаются в сочащуюся кровью плоть, отрывая крупные куски. Потом он признался, что это выглядело так дико, так страшно, но одновременно так завораживающе, что Шан Цинхуа мечтал однажды покормить супруга со своих рук. И Мобэй был не в силах отказать.       Было что-то прекрасное в том, как тепло его изящный человек улыбался, пока ласковые руки были по локоть запачканы кровью какой-то северной твари. Мобэй тогда твёрдо решил для себя брать Шан Цинхуа на каждую охоту.       После умывания они помогали друг другу облачиться то в многослойные парадные одеяния для торжеств и важных собраний, то в гораздо более удобные и открытые повседневные костюмы. Шан Цинхуа заплетал волосы супруга в длинные косы, в сложные укладки с драгоценными заколками, а иногда просто расчёсывал тёмные кудри, укладывая их бережно на широкие плечи. Какую бы причёску ни выбирал для него сегодня муж, Мобэй-цзюнь неизменно делал человеку такую же. Ему нравилось думать, что эта мелочь будет напоминать им друг о друге в течение дня.       Если им приходилось направляться в разные места, Шан Цинхуа всегда дулся, стоило только выйти из покоев. Но проснувшаяся уже к тому моменту монаршая гордость брала верх, и он тянулся на цыпочках, чтобы легко поцеловать супруга в щёку, прежде чем побежать по своим делам. На удачу. Если же путь их лежал в одно и то же место, Мобэй-цзюнь протягивал мужу локоть, за который тот сразу же хватался. Поначалу они шли расслабленно, переговариваясь и шутя, но под конец своего маленького путешествия повелители Северных Пустошей держались уже статно, ровно, и даже немного горделиво. Так, как и подобает достойным, мудрым, любящим королевским супругам.       Днём Шан Цинхуа был его самым верным соратником.       Поначалу человек, следуя привычке, в тронном зале садился поодаль от Мобэй-цзюня, занимая низкий столик, на котором неизменно валялись свитки, кисти и палочки туши. Но не прошло даже недели со дня их свадьбы до момента, когда северный демон просто не дал супругу дойти до много лет как облюбованного места, усадив человека на колени.       — Твоё место теперь здесь, Цинхуа, — не обращая внимания на снующих рядом слуг и нервничающих визитёров, Мобэй уткнулся носом в изгиб тёплой шеи, понижая голос, — Ты понимаешь это… Ваше Величество?       Последние два слова он сказал громче, чтобы все слышали. Чтобы разнесли по своим дворам и по соседним землям весть о том, что правителей Северных Пустошей отныне и навсегда будет двое. Что человек, всю жизнь следовавший за ним по пятам, теперь всегда будет идти только рядом.       — Мой король… — Шан Цинхуа сначала вздыхает удивлённо, но потом прячет улыбку в пахнущей морозом шевелюре супруга, — Мобэй… Этот муж понимает.       Он ещё долго шепчет что-то, благодаря за всë и радуясь тому, как же ему повезло с возлюбленным. И только под конец тихонько хихикает и говорит уже чуть громче:       — Только, если уж такое дело… Если ты правда этого желаешь…       — Да, — Мобэй-цзюнь говорит твёрдо, уверенно, не оставляя места для сомнений, — По-другому и быть не может.       — В таком случае, как насчёт сделать что-то с троном? Я же не могу вечно сидеть у тебя на коленях.       — Почему? Не хочешь? — нос опять уткнулся в складки воротника ханьфу.       — Хочу! Просто тогда я не смогу заполнять свитки и растирать тушь.       — Хм, — Мобэй ещё раз повёл головой, лаская носом шею мужа, и лишь тогда нашёл в себе силы снова выпрямиться, — Я подумаю над этим.       Уже через месяц в зале стоял сдвоенный трон, перед которым расположился стол для многочисленных бумаг, документов и чертежей. И глупых записок с сердечками.       И Шан Цинхуа выполнял свои королевские обязанности со всей тщательностью, со всем достоинством. Это не было для него чем-то очень уж сложным, но долго не покидало волнительное чувство, что ответственность теперь была в разы выше. Спасло лишь то, что Мобэй, его властный и заботливый супруг, всегда был рядом и, стоило лишь попросить, помогал разобраться с любой задачей.       Много лет Шан Цинхуа доказывал своему королю, что может быть полезным, верным и удобным слугой. Но слуг у Мобэй-цзюня было достаточно, пусть и не столь горящих рвением, пусть и не таких преданных. Ледяному королю не нужен был очередной прислужник. Ему нужен был соратник. Единомышленник и сподвижник. Кто-то равный, близкий и мудрый. И теперь подпись его дражайшего мужа стояла рядом с его собственной на всех документах, а сам человек, облачённый в одежды клановых цветов Мобэя, лично вёл приёмы и собрания.       Теперь каждый день перед Шан Цинхуа склонялись сотни и тысячи демонов, а иногда даже и прославленных заклинателей. Поначалу он терялся, улыбался криво и в панике посматривал на мужа, будто прося защиты. Но несколько успокаивающих поглаживаний по спине и угрожающих взглядов в сторону толпы от Мобэй-цзюня быстро придали уверенности.       Через несколько месяцев его супруг уже без колебаний отдавал приказы, смотря лишь недовольно из-под приопущенных век при любой нелепой попытке оспорить его власть. Стоило ему свести вместе брови, как становилось понятно — монарх Северных Пустошей знал своё место лучше, чем кто бы то ни было. И он не позволит принижать или не уважать себя. Никогда больше.       Мобэй-цзюнь жалел только о том, что не позволил его человеку засиять во всём своём великолепии ещё раньше.       По вечерам Шан Цинхуа был его ясновидящим советником.       После вереницы торжественных приёмов, деловых поездок и совещаний, супруги снова оказывались вдвоём. К счастью, случалось это довольно быстро. Иногда даже раньше, чем предполагалось — Мобэй-цзюнь с большим энтузиазмом разгонял двор, как только ему становилось скучно или стоило его Цинхуа устать.       Вечера они всегда проводили совершенно по-разному. Иногда Шан Цинхуа учил мужа каким-то человеческим настольным играм, в другие же дни они отправлялись на совместные прогулки. Изредка даже удавалось затащить Мобэя в какой-нибудь человеческий город. Демон не понимал очарования шумных улиц, но блеск в глазах его Цинхуа, стоило им попасть на какой-то фестиваль или увидеть уличное представление, делал каждую такую прогулку незабываемой. Приятной. Мобэй-цзюнь любил всё, что было связано с его драгоценным человеком.       Но, как бы там ни было, в конце концов они всегда отправлялись в свои совместные покои. Иногда Шан Цинхуа зажигал камин, стоило солнцу сесть за горизонт. “Для уюта”, — будто оправдывался, изгибая губы в приятной, но немного неловкой улыбке. Правда была в том, что любой уголок света для Мобэя становился самым уютным и прекрасным во всех трёх мирах, стоило его Цинхуа оказаться там.       Когда все дела были сделаны, слова сказаны, а одежды переодеты на домашние, у супругов была привычка читать вместе. У каждого были разные литературные предпочтения, но неизменно они то утыкались друг другу под бок, то один ложился другому на колени. Почему-то так, рядышком, слушая знакомое дыхание и биение родного сердца, читалось лучше.       — Цинхуа, — в итоге Мобэй всегда первым откладывал в сторону книгу и запускал руки в мягкие волосы супруга, — Этот муж хочет знать кое-что…       — Да, Мобэй? — Цинхуа никогда не отрывал взгляд от книги. Он уже знал, о чём его спросят.       — Завтра во дворец приедет наместник с западных земель.       — Ах, да, я видел его письмо вчера. Он ведь хочет нанести визит вежливости, так?       — Именно.       — Убей его, как только переступит порог.       Шан Цинхуа перевернул страницу, подчёркивая что-то в тексте графитной палочкой. Молчал ещё несколько секунд, задумчиво склонив голову. Будто не он только что приказал убить высокопоставленного демонического лорда.       — Пусть тело осмотрит кто-то из нездешних слуг. Флакон с ядом будет в рукаве, для северных демонов он особо опасен.       Его человек зевнул и тыкнулся макушкой в ладонь супруга, требуя ещё ласки.       — Будь осторожен, хорошо?       — Конечно. Что-то ещё?       — Ммм… Пожалуй, это всё. Потом я скажу тебе, как захватить его земли, там есть маленькая загвоздка. Но сейчас я очень устал, — голос Цинхуа стал тише и немного капризнее, — Хочу с тобой в кровать.       Мобэй поднялся с пола и протянул мужу руку, прежде чем улечься с ним в постель. Он точно знал, что завтра с утра первым делом убьёт очередного предателя. Он знал, что Шан Цинхуа никогда не ошибается. Может, разве что, флакон найдётся не в рукаве, а в кармане. Тогда его королевский супруг расстроится, бросится Мобэю на шею и начнёт причитать, что забыл, совсем забыл, дырявая голова. Цинхуа будет убиваться ещё половину дня, будто десять покушений до этого не предсказал в точности. Будто не благодаря его пророческим предостережениям и советам были взяты неисчислимые города и крепости. Будто Мобэя в этой ситуации беспокоит что-то, кроме плещущейся в светлых глазах печали.       Ночью Шан Цинхуа был его богом.       Как и многое другое, связанное с его человеком, это произошло совершенно случайно. Мобэй-цзюнь всего лишь прибыл забрать мужа с пика Цинцзин на пол палочки благовоний раньше, чем они условились. Он знал, как важны для его Цинхуа встречи с консортом Шэнем, поэтому решил подождать назначенного времени неподалёку от входа в бамбуковую хижину. Ничего ведь не случится, если он поболтается тут без дела каких-то 15 минут?       Кто же знал, что стены в жилищах горных лордов столь же тонкие, как и слух демонического короля?       — Братан, ты не понимаешь: я счастлив, правда! Я живу с мужчиной мечты, как я могу быть недоволен?       — Почему ты тогда кривишь такую мину?       — Я… я его люблю, а он вроде как любит меня, но вдруг это всё ну… Вдруг я заставил его, понимаешь? В конце концов, я ведь сам его создал. Это как-то… неправильно.       Мобэй почувствовал тогда, как резко на свои места встало всё, что казалось многие годы подозрительным и будто внеземным. Остальной разговор, невольным слушателем которого он стал, демон воспринимал вполуха, но и этого хватило, чтобы понять: Шан Цинхуа говорил о себе так, будто он сам создал этот мир, и лорд Шэнь, видимо, ни секунды не сомневался в правдивости этих бредовых речей. Он плохо помнил, как его муж вышел из хижины некоторое время спустя, как резво переплёл их пальцы, как они переместились в свои покои. Это всё в тот момент было так мелочно.       — Шан Цинхуа, — Мобэй давно уже не использовал его фамилию, и человек тогда слегка напрягся.       — Мой король, что-то… не так?       — Что такое “Путь Гордого Бессмертного Демона”?       Потом Шан Цинхуа со смехом рассказывал, что почти физически чувствовал, как душа покидает тело. Тогда же ему было совсем не до веселья.       — Если… если я скажу, то вы всё равно мне не поверите.       Мгновение — и Мобэй стоит уже совсем рядом, схватив человека за дрожащую руку.       — Цинхуа, — голос его тихий, и сквозь ледяную непоколебимость дрожью проступает волнение, — Почему?       — Мой король, что вы имеете в виду?       — Не называй меня так. На “вы”.       Несколько секунд тишины сопоставимы с сотней лет болезненного ожидания.       — Творцу… не пристало принижать себя перед своими творениями.       Мобэй-цзюнь подозревал. Пусть и не отдавал себе отчёт в том, что конкретно. Как он мог не обратить внимание? Странные слова и вещие речи за эти двадцать лет проскальзывали слишком много раз. Знаний, даже Мобэю недоступных, у его человека всегда было в избытке. Где бы Цинхуа ни оказался, даже если появлялся там впервые, он любое место знал так, будто провёл в нём всю жизнь. И на вопрос о родных краях улыбался всегда бесконечно печально, отводил взгляд и бормотал, что если вернётся туда, то больше никогда не сможет увидеть своего короля. Его Цинхуа никогда не был от мира сего, и если бы это было маленькое безумие — Мобэй всё равно принял бы такую правду, но если он действительно был… Это бы объяснило всё.       — Мобэй, ты… — внезапно слёзы появились словно из ниоткуда в уголках светлых глаз, — Как ты можешь в такое верить! Ты же сам понимаешь, что это невозможно! Даже если есть в этом мире небожители, но чтобы я…       — Но это правда. Почему ты… не дал мне знать? — холодные руки коснулись покрасневших щёк, мягко поглаживая большими пальцами.       — Если я признаюсь… Ты ведь тогда уйдёшь, я прав? Или… или…       Пальцы смахнули слёзы, а потом и губы начали прижиматься то к векам, то к носу, то к краешку губ. Демон не хотел знать, что следовало за этим “или”. Потому что вариант был только один.       — Этот Мобэй не посмел бы, — Цинхуа сдавленно охает, услышав такое уничижительное обращение его величественного короля к себе, — Не посмел бы покинуть сторону своего бога.       Говорить пришлось долго. Объяснять такие вещи, глотая при этом сопли и слёзы и утыкаясь носом в чужую грудь, потому что не было сил смотреть в глаза, оказалось для Цинхуа очень сложно. Он даже не подозревал, насколько — этот секрет человек планировал унести с собой в могилу. То, как глупо он раскрылся, и то, как легко Мобэй в него поверил… Это было страшно, но душу разрывало от любви, от внезапного ощущения лёгкости, от тепла, охватывавшего грудь после каждого успокаивающего поглаживания прохладной рукой.       В ту ночь Мобэй любил своего человека очень долго и бережно. Доказывая, что его чувство самое что ни на есть настоящее. Что Цинхуа, действительно, заставил себя обожать, но совершенно не в том смысле, в котором он думал.       И теперь, когда всё уже давно улеглось, когда все эти недомолвки и сложные разговоры были позади, демон любил своего человека так же. Начиная всегда осторожно, будто прикасаясь к чему-то священному. Невесомо вёл руками по спине, бокам и бёдрам, сжимая совсем осторожно, на пробу. И только потом, когда его лицо обхватывали изящные пальцы, а по тонким губам игриво проходились белоснежные зубки — только тогда позволял себе поставить на мягкой коже несколько отметин. Иногда даже кусал, совсем чуть-чуть, слизывая потом кровь прохладным языком. Хотя бы один расплывчатый алый след всегда оставался там, где его не получится закрыть ни воротником, ни волосами.       Мобэй хотел, чтобы все знали, какое удовольствие способно доставить своему богу его самое любимое творение.       Чаще всего человек обхватывал шею супруга, мурлыча, что хочет почувствовать его в себе. Шепча, что его муж всегда так хорошо заботится о нём. Не затруднило бы его и сегодня заставить этого Цинхуа стонать во весь голос и хвататься за простыни в блаженном исступлении?       Если бы не опыт предыдущих проб и ошибок, которые в своё время даже чуть не расстроили их “долго и счастливо”, от этих слов Мобэй бы сорвался. Был бы стремителен и груб, как велели инстинкты. Но сердце, уже изнеженное человеческой лаской, приказывало терпеливо подготавливать супруга, обильно смазывая и осторожно растягивая задний проход. Требовало целовать поджатые губы и гладить по бокам, если на выразительном лице мелькал хотя бы секундный дискомфорт. Заставляло спрашивать тихо: “Можно?”, и только потом входить постепенно, останавливаясь на несколько мгновений, пока Цинхуа не привыкнет к ощущению заполненности. Лишь когда муж обхватывал его спину ногами, а руками начинал елозить по груди и спине, Мобэй ускорялся, вгоняя член глубже, двигаясь резче, как того требовал уже не инстинкт, а сбивчивый шёпот, срывающийся в итоге на полный наслаждения плач.       Мобэй всегда изливался внутрь, зная, что его Цинхуа это мгновенно доведёт до очередной разрядки. После человек ещё какое-то время будет жаться к супругу, не выпуская из себя, пока дыхание не станет снова ровным и спокойным.       Но иногда Цинхуа сам толкал демона на простыни, требовательно кусая в шею. Улыбка у него тогда была хищная. Прекрасная. “Позволишь ли ты этому супругу ублажить тебя сегодня?”       И Мобэй никогда не смел отказать. Не хотел отказывать.       Его Цинхуа многим казался маленьким и немощным на фоне супруга. Может, где-то он и правда давал слабину. Может, округлял иногда испуганно глаза и пытался спрятаться за мощную спину, когда чувствовал дискомфорт. Но здесь, за пологом огромной кровати, он не стеснялся показывать настоящую силу, доказывать свою власть над сердцем и телом того единственного, кто имел для него значение.       Требовательно разводя в стороны мускулистые ноги, его Цинхуа не забывал осыпать поцелуями шею и торс своего драгоценного супруга. Разводя внутри него пальцы, всегда нежно мурлыкал на ухо, сцеловывая с глаз кристальные слезинки. “Мой Мобэй, ты всегда так хорошо принимаешь меня”, — чувственный поцелуй прямо между челюстью и шеей вырывает из горла хриплый стон, — “Вот так. Хочу слышать тебя.”       Это желание своего демиурга он исполнял беспрекословно, позволяя себе ради удовлетворения маленькой прихоти Цинхуа срывать голос и скулить в мягкие губы. Громко звать его по имени и умолять о большем, когда становилось особенно хорошо от уверенных движений ловких пальцев. Демон знал, что супруг обожает его голос. В конце концов, именно Цинхуа подарил его Мобэю.       Его муж не разменивался на слишком уж долгие прелюдии, памятуя, что потребности супруга были совершенно иными. Более дикими, грубыми. Цинхуа входил одним рывком, выбивая резким движением холодное дыхание, а потом двигался неумолимо в неровном, стремительном темпе. Потому что так любил его Мобэй, заслуживший за свои труды высшей награды. Человек знал, что делает всё правильно, когда низкие стоны начинали перемежаться с утробным рычанием, когда обнажались острые клыки, когда закатывались назад кобальтовые глаза. Когда Цинхуа хватали за спину когтистые мощные руки, прижимающие ещё ближе, заставляющие входить до самого предела. “Какой ненасытный”, — лёгкий смешок после удивлённого вздоха неизменно доводил до мурашек, — “Ничего. Я понял. Твой бог всё услышал.”       И кусал дико шею, грудь, приподнятую ногу. Человеческие зубы не могли прокусить демоническую кожу, но это было не так уж и важно. Главное — сам факт этой лёгкой боли, доводивший, наконец, Мобэя до кульминации. Семя пачкало его живот, а иногда и Цинхуа, но тот лишь любовно проводил рукой по холодному бедру, кончая следом. Его бог всегда хвалил своего любимого, но напоминал, чтобы тот не расслаблялся раньше времени. Человеческая выносливость была не в пример ниже демонической, но это не означало, что Цинхуа не задолжал супругу хотя бы ещё два оргазма.       Ведь это меньшее, чем Великое Божество может отплатить за веру и страсть, за доверие и любовь. К тому же, это всегда был хороший конец одного из многих тысяч столь же прекрасных совместных дней.