Написано с любовью

      Сегодня Арсений позировал сидя. Он отклонился на импровизированном стуле назад, открывая вид на бледную грудь, расстёгнутая рубашка спадала небрежными волнами обрамляя, словно высеченное из камня тело. Длинные, вытянутые вперед, белые ноги периодически разминали пальцы, но не отвлекали никого в комнате. Сидящие полукругом время от времени выглядывали из-за мольбертов, бросали на него сосредоточенный взгляд и возвращались к своим работам.       Дима, подглядывающий за происходящим у двери, любовался каждым мимолетным движением. Он не первый раз видел натурщика, знал, что тот актёр и здесь лишь подрабатывает, как и многие из его коллег. Видел он его и на сцене, знал, как тот умеет перевоплощаться, как горит искусством, обожает всё творческое. Диме тоже хотелось изобразить его на холсте, может даже как в том фильме — нагого, украшенного лишь сверкающими побрякушками, чтоб они холодили его разгорячённую кожу… Дима помотал головой из стороны в сторону, выбрасывая это безобразие из головы.       Тем временем застывший Арсений тихо вздохнул. «Заскучал, так долго молчит и ничего не делает, как он терпит? — подумалось Диме. — И эмоций на покрытом серьёзностью и толикой скуки лице никаких, искусство требует жертв, а ты настоящий профессионал верно, Арсений? Даже когда всех интересует лишь тело».       Его часто приглашали ради рук. Учащиеся рассматривали его пальцы, что-то замеряли, а он сидел себе, заучивал текст для роли, беззвучно шевеля губами при этом. Если присмотреться, то на лице у него мелькали различные эмоции, но только тогда, когда был уверен, что этого не заметят.       А ещё его приглашали ради пластичного тела: бывало поставят в мудрёную позу, он так и застывал, словно статуя. А бывало и в разных образах — наряды прошлых веков добавляли ему ещё большей загадочности. Тогда у него менялась даже речь, которая несколько выбивала из реальности всех присутствующих.       Дима вспомнил как недавно развенчал ореол таинственности вокруг натурщика. Совершенно случайно, проходя мимо комнатушки, служившей складом и одновременно раздевалкой, он услышал отборные маты и заглянул внутрь: там был Арсений и негодовал на свои ноги — на них были кардинально разные носки, и оба не подходили под его образ. В тот день натурщик привычно позировал босым, но по понятным причинам только двоим людям.       Но в те дни, когда Арсений был без одежды, завёрнутый в ткань или же и вовсе без неё, когда смотрел с загадочной улыбкой в глазах… Он всегда играл роль, а от того только заманчивее было сдёрнуть с него маску.       Как обычно уйдя за несколько минут до конца, Дима размышлял о том, как бы ему уговорить натурщика на индивидуальную работу. Насколько он знал, Арсений таким не промышлял, да и свободного времени у него было не так много. Выбрав своими верными спутниками лесть и профессионализм, Дима пошёл вслед за Арсением, надеясь на чудо.       — Я не предоставляю интимные услуги, — произнёс мужчина, надевая чёрные штаны с небрежными прорезями на коленках, не дав и слова сказать из заготовленной речи.       — А на чёрта мне ваши услуги, я картину хочу.       — Так купите, — отмахнулся Арсений. Он видел этого мужчину раньше и не замечал за ним тяги к чему-либо в студии. Кроме него самого. Да и сам незнакомец не выглядел как человек, живущий творчеством. Невысокий, короткостриженый, округлый. Если б они были в школе, то такому б дали прозвище «Ботаник» — только очков для полноты картины не хватало. Разве что держался он свободнее, увереннее.       — Я хочу сам вас написать.       — Почему же ни разу не написали? Столько ходите и всё впустую.       — Я получал эстетическое наслаждение, — многозначительна улыбка Димы смогла смутить обоих. — А вы не подумали, что человек может быть очень чувствителен к чужой критике? Я не могу работать при большом скоплении людей.       — Впервые такое слышу от опытного художника.       — А вы проверьте. Буду с вами откровенен: из всех натурщиков, что я здесь видел, вы лучше всего подходите. Ваш профессионализм поражает, а это именно то, что мне нужно.       Переодевшись в любимую футболку, Арсений развернулся к художнику. Он любил комплименты, особенно касающихся его работы, так что смущённую улыбку тут же пришлось прятать под маской серьёзности.       — И всё же попробуйте в следующий раз вместе с остальными.       — Ну как хотите, вы сами же упускаете свой шанс. Это могла бы быть ваша лучшая картина, но если вас не интересует искусство…       — Хорошо, я согласен, — несколько вспылил Арсений. Он любил искусство как никто другой — он им жил, и даже не удивился, попавшись так глупо. — Я свободен в понедельник.       Они договорились о времени и месте, а также об оплате, так что Диме осталось лишь всё подготовить.       

***

      — Вы очень пунктуальны, — то, что Арсений пришёл вовремя несколько удивило Диму. Посмотрев лишь несколько минут назад истории актёра с репетиций, фотосессии, о том, как он жалуется на «любителей искусства», видимо, на самого же Диму, и просто загадочный взгляд на фоне необычного граффити — заставляло задуматься о том, что Арсений всё же не придёт. Как он всё успевал — оставалось тайной.       — У меня мало времени, давайте не будем тратить его на ненужные фразы.       — Тогда проходите, — Дима указал на просторную комнату. Девственно чистый холст с мольбертом стояли посреди комнаты, что казалась жилой, но с небольшой перестановкой, видимо, специально расчищали пространство.       — Так в чём же концепция? Что за образ?       — Для начала поиграем со светом и поймём.       — А поточнее? — махнув рукой на свою одежду, Арсений недовольно поднял брови.       — Арсений, вы же профессионал. Не думал, что вас надо тщательно наряжать, чтобы увидеть очередной образ.       Натурщик неуверенно замялся, но всё же собрался и, подойдя к окну, свет упал, как надо – был уже мягким и ранимым парнем, в довершении накинув на плечи гладкую синюю ткань шторы.       — Я вас смущаю? Что вы прячетесь от меня? — подвинув мольберт ближе к окну, Дима недовольно окинул мужчину.       — Это образ, — возмутился Арсений, он честно не понимал, чего от него хотят. Он попытался придумать что-то еще: залез с задумчивым видом на подоконник, встал спиной, опёрся рукой о стекло, в конце концов сбросил футболку, но Дима всё оставался недовольным. Даже на утренней фотосессии он не выкладывался так, как сейчас, но всё безрезультатно. — Да вашу ж мать, чего конкретно вы от меня хотите?!       — А это неплохо, — неожиданно воодушевился Дима, — покажите мне себя настоящего.       Уже заведённый натурщик чуть было не заполыхал от гнева, поэтому просто облокотился о стену, скрестив на груди руки. Мимика его предательски подводила — на ней отчётливо проступало недовольство.       — Так? Идеально? Этого вы хотели?       — Да, — смех Димы обезоружил. Он с беспечным видом быстро зачеркал карандашом по холсту.       Всё порываясь что-то сказать, Арсений не находил слов. Ему хотелось обматерить художника, пожаловаться, что тот забрал столько времени, да и вообще усомниться в его способностях — словом, кольнуть побольнее, чтобы тот больше никогда довольно не улыбался и в студии не появлялся. Но идеальные слова так и не подбирались, а время неумолимо заканчивалось под пристальным взглядом художника. Больше того, Арсений чувствовал себя голым. Словно его препарируют, исследуют на предмет подлинности. «Как там говорилось в том мультике? Я как лук, а он многослойный, захочет меня сковырнуть глубже — лишь обрыдается».       — Вы мне там мысленно карандаш в глаз воткнули? — прервал размышления Дима, вроде обращаясь серьёзно, но танцующее в глазах удовольствие всё плескалось и плескалось.       — Вилку.       — И даже не предоставили выбор, жестокий вы человек, Арсений.       — Вам повезло, с нормальными людьми я просто душка.       — Приятно чувствовать себя особенным. Ну слушайте, времени мы действительно потратили уйму, надо бы ещё разок встретиться, чему я вовсе не огорчусь, ведь вы действительно мастерски выполняете свою работу.       Когда Арсений ушёл, он искренне недоумевал. Как так получилось? Почему он опять согласился? Он же чуть не послал его в первые десять минут работы, а теперь…       Разрываемый эмоциями он хотел поделиться ими со всеми, да хотя бы сторис гневную записать, пост с нравоучениями выложить, но его контент был иным, он не мог показывать себя, свои переживания или настоящие эмоции. «Ты лук, в красивой золотой шелухе, но лук».

***

             — Видел ваши новые фотографии. Что толкает человека на подобное?       — Эстетика воды.       — Бесконечно можно смотреть на три вещи, да? Что ж вы в костёр тогда не полезете? Или есть неприятный опыт из прошлой жизни?       — А я всё думал, почему вы мне Торквемаду* напоминаете.       — У меня греческие корни, — бросил Дима. — Не заметили во мне красоты богов?       — Боюсь, вас бы бросили в пропасть.       И вновь Арсений едко ответил, не понимая, чего от него хотят. Его провоцируют? Тогда какой же результат хотят увидеть? Он стоял всё в той же позе, что и в прошлый раз, почему-то вызывая тонну недовольства со стороны Димы. То наклон головы не тот, то напряжен, то слишком расслаблен. Теперь вот водная фотосессия не угодила.       — Нет, всё не то, — заявил наконец Дима. Он принялся мерять комнату шагами, не отрывая изучающего взгляда от натурщика.       — Может пришло время засомневаться в собственной компетентности? — с намёком и улыбкой протянул Арсений, вспоминая слова о чувствительности к критике.       — Не сомневайтесь, я в вас верю, — просто отмахнулся Дима. — Может вам винишка, я не знаю, для настроения.       — Не стоит, я быстро пьянею.       — Тогда чего вам надо?       Ответом прозвучало урчание живота.       — Я профессионал, мне ничего не надо. Продолжаем.       Отчего-то Дима вновь заулыбался и принялся за картину. Лихая улыбка появлялась каждый раз как звучали киты, но он позволял Арсению играть свою роль неколебимого мастера, что ради дела и в голодный обморок упадёт. Ещё минут пятнадцать они старательно делали вид, что ничего необычного не происходит, но вот Дима накинул плотную ткань на мольберт и, сказав следовать за собой, повёл Арсения из комнаты.       На кухне Дима заглянул в холодильник, буркнул «ну нет» и принялся вытаскивать что-то с полок и шкафов.       — Арсений, можно вашим невероятнейшим рукам доверить нож и яблоки?       — Я бы не доверял человеку свой нож, если бы общался с ним на «вы».       — Замётано, Арсюх, почисти и порежь, а я пока с тестом разберусь, — нагло, беспардонно, словно это вовсе не его идея, обескуражил Дима. — Буду удивлять тебя своими кулинарными талантами, — и вновь эта многозначительная улыбка, что заставляет сомневаться в правильности происходящего.       — Мне мама говорила, что шарлотку любой дурак может сделать, — кольнул Арсений, при этом всё же берясь за яблоки.       — Тогда у нас точно получится.       Несмотря ни на что, как бы Арсений ни ершился, отстранённо держась на расстоянии, как бы не хотел поддеть очередной фразой, — с Димой было легко и приятно проводить время. Он часто шутил и внимательно слушал, мог поддержать разговор и замолчать, когда тема была особенно сложной. Арсений и сам не заметил, как стал мягче, меньше язвил, да и вообще с лёгкостью подпускал в своё личное пространство. Да и сами руки тянулись то перепачкать мукой чужое лицо, то ткнуть локтем в бок. А то и вовсе спрятать смеющееся лицо в чужое плечо — осознав, что он делает, дёрнулся было в сторону, но в него выстрелили очередной шуткой, поразив какой-то жизненно важный отдел, отвечающий за анализ происходящего. Он хихикал, как ребёнок, а ладони магнитом притягивались к чужим плечам, может виной тому невысокий рост Димы или ещё что, но Арсений уже успел понять, что это… комфортно?       — Круто-круто, ещё б мороженое.       — Ты мне вот что скажи, как такой непосидючий, но ответственный человек умудрился не поесть?       — Не поверишь, забыл, — по кухне разливался мягкий смех. — Ещё главное стою у окна, а там через форточку долетает такой тонкий аромат булочек, ну или пирожков. Тут я и понял, что не ел, — и ещё кое-что он понимает — оказывается, у Димы до безобразия красивые глаза, шоколадные, тёплые, что шарлотка даже вкус меняет с кисло-сладкого на терпкий, ореховый. «Не понимаю…».       — Ну, если путь к сердцу мужчины действительно лежит через желудок и это был твой коварный план, то ты меня пленил, — начал Арсений, но тут его взгляд задержался на часах, заставляя подскочить на месте, — чёрт! Чёрт!       — Что такое?       — Опаздываю! А всё ты со своей едой! — он принялся ошалело носиться по комнате, собирая свои вещи.       — Могу подвезти, не переживай.       — Быстрее!       Вот так, сумбурно собравшись, ни словом больше не обмолвившись, Дима повёз его в театр. Всё так же оставаясь в домашнем, слегка перепачканный мукой, он уверенно жал на газ, следуя знакомой дорогой. Арсений был благодарен за его собранность и тишину. Обычно он не любил сидеть на переднем сидении, особенно в чужой машине, ещё и не зная человека в качестве водителя. Но Дима поразительнейшим образом давал понять, что держит всё под контролем.       — Скорее, скорей же, — бормотал под нос, выскакивая из машины.       — Арс! Чёрт, Арс! — на сидении остался телефон умчавшегося актера. — Ну, а почему бы и нет, — подхватив пропажу, он решил проследовать за кулисы театра.       Пропустили его с лёгкостью, видимо, внешний вид производил впечатление такого же творческого человека, как и носящиеся с костюмами люди. «Да я почти как свой здесь, только тапок не хватает». Блуждая коридорами, он иногда натыкался на знакомые лица натурщиков, которых видел в студии, и самих художников, только кем эти люди были здесь — сложно было определить, да и рассмотреть тоже. Всё двигалось, шумело, бегало, распевалось и даже разминалось. Жизнь театра бурлила, невероятно подходя суетливому Арсению.       — Извините, где я могу найти Арсения? — попытка узнать у замершей возле стенда девушки не увенчалась успехом — она резко умчалась, так ничего и не сказав. Больше спокойных людей не наблюдалось, как вдруг девушка вернулась, всучила ему в руки какую-то одежду и, махнув в сторону коридора, снова умчалась. Надеясь, что его послали по назначению, он забрел туда, где ещё не был и наткнулся на комнатку с побледневшей надписью «Грим».       — Извиняюсь, можно, — заглянул он внутрь, быстро постучав.       — Вы кто? — перед дверью возник невысокий мужчина, пожалуй, даже пониже самого Димы ростом и недовольно сверкал глазами, — мы заняты, не видно? Этот опоздал и костюм найти не может. — Сердитый мужчина кивнул на Арсения, что судорожно перебирал всё, что видел в комнате.       — Может это он?       — Он, Димочка, Димуля, ты же спас меня, — окрылённый актёр тут же выхватил одежду.       — Димочка? — скептически поднятая бровь незнакомца не сулила ничего хорошего. — Арс, только не говори, что ты снюхался с тем преследующим тебя маньяком.       — Он не маньяк, просто тоже любит искусство.       — Да, я пишу Арса…       — А ты вообще заткнись, он мне всё про тебя рассказывал. Одна лишняя хотя бы мыслишка в его сторону…       — Серёж, не включай ревнивого бывшего, — предупредил Арсений, задумчиво рассматривая кофту. — Чёрт, я же дал им её зашить, ну какого…       — Что там? — заинтересованно приблизился Дима, оставив на потом любопытные мысли о Серёже и его отношениях с Арсом. — По шву разошлось, можно быстро подлатать.       — У меня не больше пяти минут, к тому же грим не готов…       — Давай сюда, нитки есть? — Сергей протянул Диме всё необходимое, а сам принялся помогать Арсению гримироваться.       Зашив разошедшуюся ткань на плече, у Димы осталось несколько секунд, перед тем как его натурщик унесётся в другие миры театра, так что он наблюдал за ним в отражение. Губы вновь неслышно шевелились, глаза были прикрыты, а лицо всё менялось, но не наносимый Серёжей грим был тому виной. Арсений словно слой за слоем набрасывал на себя чужой образ, он становился незнакомцем. Дима с ужасом подумал о том, сколько же их у него, и был ли тот Арсений на его кухне настоящим, или же вновь была фальшь? Что, если он не способен увидеть правду?       — Готово, — известил Серёжа и выхватил зашитую кофту из чужих рук.       — Блин, Димка, спасибо, у тебя золотые руки, — на мгновение образ спал с Арсения, и он встретился с Димой взглядом. Таким уже знакомым, искренним.       — Ага, я ещё вышивать могу, и на машинке тоже.       Когда Арсений умчался, одарив напоследок улыбкой, Сергей подошёл к Диме и познакомился с ним нормально. Как выяснилось, он тоже занимается актёрской деятельностью и действительно был в отношениях с Арсом — сейчас же его лучший друг. Кроме того, после того, как он отбросил личную неприязнь, оказался вполне адекватным человеком.       — Что ты от него хочешь? Вот только не пизди про картины, хотел бы — уже зарисовался б по уши.       — Да нравится он мне, зацепил чем-то, ещё когда первый раз его увидел. Позировал такой в образе графа…       — Ты только не думай, что все эти эстетичные образы и многочисленные загадки — это он на все сто процентов. Занимает значительную часть, конечно, но не всю.       — Да заметил, я ж не тупой, Серёг, от него этими образами за километр несёт, но я его узнать хочу.       — Радуется он тебе искренне, — задумчиво потянул Серёжа. — Повторяю, если вдруг…       — Да понял я, понял.       — Пошли, а то граф обидится, что ты не уделил внимание его игре.       Впервые Дима наблюдал выступление из-за кулис. Действие граничило с артхаусом: что-то интересное, непонятное, но очень творческое — кажется сценарий был написан или же для Арсения, или же им самим. Сергей же появился несколько раз с причудливыми репликами и больше не учувствовал, чему он, судя по всему, был безумно рад. Воодушевлённого Арсения Дима засыпал комплиментами — играл он действительно хорошо, органично вписавшись в роль, а на вопрос о самой идее творческого безумия отозвался уклончивым: «заставляет задуматься, очень много философских тем упомянуто». Когда же попросили уточнить, Дима долго размышлял о символизме, критически отнёсся к нескольким прозвучавшим на сцене фразам, завернул все в учения Канта…       — Ну ты душный, — не выдержал в конце концов Серёжа, что-то тихо буркнув про сапоги.       Уже прощаясь и отклонив предложение Димы подвезти его, Арсений задал интересующий его все это время вопрос:       — Слушай, а ты чего вообще тут оказался?       Дима молча протянул телефон.       

***

      — Арс, вот скажи мне, — начал недовольно Серёжа, когда они оказались в его машине, — что мне думать о человеке, который сперва жалуется на преследующего его долбоёба, а после является с милой улыбочкой вместе с ним на работу?       — Ничего, — Арсений был сегодня в удивительно игривом настроении и его кокетство не знало границ.       — Нет, ты мне объясни! Я тебе говорю: «Арсюша, дорогой, не ходи ты к нему домой, мало ли чего», а Арсюше поебать! Вот что такого между вами произошло, что ты лупаешь мне тут своими красивыми глазками?       — Ничего, — всё та же кокетка, всё та же загадка.       — Блядь… Ещё и телефон свой отдал, ты же его никому не доверяешь.       Арсений хотел было поделиться с другом, рассказать ему про глаза тёплого шоколадного цвета, про мягкий смех и хитрую улыбку, чувство бесконечного уюта и покоя, но какой в этом всем смысл, если Серёжа не заметил ничего из этого? Он ведь и сам не сразу разглядел. Да и, честно признаться, Арс не хотел, чтобы кто-либо ещё обнаружил эти прекрасные мелочи. По крайней мере пока он сам не разобрался в происходящем — он всё ещё не мог понять, каким образом всё так радикально изменилось. «Он сбил меня» — подумал он, вспоминая, как чуть не выпал из образа, заметив Диму, наблюдающего за ним из-за занавеса. Совсем как в студии, заинтересованно, изучающе. Восхищённо? «Раздражающе, — пронеслось в голове, — как на особенного и незначительного одновременно. Не понимаю…».       — Я тебя только прошу не забывать про голову, — продолжал Сергей.       — Не забуду, мамуль, я уже большой мальчик, — Арс положил голову ему на плечо и так лукаво посмотрел, что Серёжа смущённо послал его домой.       

***

      — Мне вот всегда было интересно, это ж нелегко замирать надолго, но должна же быть какая-то поза, скажем, любимая. Какая твоя?       Арсений загадочно улыбнулся Диме:       — Та, от которой получают удовольствие оба, — они обменялись взглядами, наполнив их чем-то игривым, озорным.       — Согласен. И всё же?       — Зависит от образа, я не из тех, кто выбирает путь полегче. А что?       — Да фигня всё, Арсюх, вообще не то, что я хотел получается. Так что занимай позу, соответствующую твоему сегодняшнему настроению, образу. Карт-бланш, в общем, — произнеся это, Дима отвернулся от растерянного Арсения и пошёл к мольберту. Он уже сменил холст и перед ним вновь сияла белоснежной чистотой пустота. Диме безумно хотелось узнать, что будет, если отдать бразды правления.       Обернувшись через какое-то время, он увидел, что Арсений, скинув футболку, расположился лежа на диване, в довольно-таки расслабленной позе.       — Ты решил просто уснуть?       — Честно говоря, я поздно лёг и совсем не выспался, а вечером спектакль, так что, если тебе всё равно, я бы полежал немного.       — Понимаю, я тоже, когда спать хочу устраиваю себе фотосессию с утра пораньше.       — Искусство требует жертв.       — А ты, значит, та самая девственница, которую отдают драконам на съедение?       — Да я и сам дракон, — смачно зевнул Арсений, чувствуя, что глаза слипаются. — Ну так что, подходит?       — Куда ж я денусь, сам Арсений Попов выделил мне время, не буду ж я его просирать, — произнёс Дима, вызвав на лице Арсения лёгкую благодарную улыбку. Это была его очередная победа.       Ещё одной, казалось, то, что Арсений пытаясь не уснуть, бормотал текст сегодняшней роли, не молча, как обычно, а показывая все рабочие моменты, удачные и лажовые. Потом же и вовсе стал делиться историями с работы. Его голос становился всё тише и тише, пока не превратился в еле слышное посапывание. Боясь быть пойманным, Дима ещё немного поводил карандашом, а после подошёл к дивану. Такого Арсения он еще не видел. Спокойный, умиротворенный. Не строящий из себя никого. Просто спящий человек, что отложил груз ноши пока может. Время утратило свой бег и тихо лилось, обволакивая мужчин. Подумав, Дима принёс одеяло и укрыл им спящего — не хватало чтоб тот заболел еще из-за него.       Из-за всего этого им очередной раз пришлось договориться о новой встрече — Дима говорил, что поза и впрямь неудачная, да и лица он хотел больше, и вообще, Арс же понимал, что отчасти всему виной именно он. Зато после пробуждения он получил чашку ароматного чёрного кофе. Как и в прошлый раз они ни словом не обмолвились о деньгах.       Арс не хотел этого, но узнавал Диму получше. Ему нравился его искренний интерес, забавные подковырки и раздражающие споры о чём-то неважном. Поэтому, когда и в следующий раз у них не вышло — отключили свет, а уличный был слишком тусклым, и после, когда уже Арсений решил поменять концепцию на более интересную по его мнению — он лишь радовался тому, что будет очередная встреча с вкусным кофе. «Ладно, и интересным человеком».       Несколько раз они задерживались, тогда они ещё и ели вместе, поочерёдно платя друг за друга в одном из любимых заведений, или же приносили перекусить с собой. При необходимости Дима был ещё и личным шофёром. Неизменной оставалась лишь цель встречи — написать картину.       При этом Дима очень часто, словно ненароком, говорил комплименты вроде:       — Давай руку сюда, поближе, мы ж не будем прятать такую красоту?       — Наклони слегка голову, как ты обычно смотришь, пробирающим взглядом, о-о, полегче, так и влюбиться недалеко.       — Нет, ну ты, конечно, талант, Арсюх, только не выгибайся так сильно, спина болеть будет.       Все эти слова побуждали Арсения придумывать что-то новое, интересное, лишь бы послушать очередную креативную глупость — что же еще способен о нём сказать Димка? «Как легко из странного мужчины в студии он превратился в Димку, » — недоумевал Арсений. Он уже не отрицал того, что спешит на эти встречи, даже специально перестраивает свои планы для этого. Будь его воля, он бы позировал каждый день, но Дима оказался занятым человеком. Когда Арс потребовал его рассказать о себе больше, он с удивлением узнал, что тот работает стоматологом, а рисование — это лишь его хобби с детства.       — Делаешь людей лучше?       — Только внешне. Но тоже своего рода искусство.       — Человек всегда красивее, когда улыбается.       — Поэтому не лыбься, а то у меня сердце не выдержит.       Так их встречи растянулись на месяцы, а общение вышло за рамки квартиры. Они часто списывались, скидывали друг другу шутки или фотографии, так Дима добрался до тех снимков, которые не выставлялись в общий доступ. Ещё они постепенно погружались в круг знакомых. Так Арсений познакомился со школьным другом Димы Антоном, а ещё со Стасом. А Диму уже узнавали в театре, называя его «Худяк», сокращенно от «художественный маньяк», как придумал однажды Серёжа.       У них появился свой ритуал. Под лозунгом «я чту твои греческие корни», Арсений сказал, что хочет целоваться с Димой. В качестве приветствия, прощания и обязательно перед спектаклем, якобы на удачу. Серёжа негодовал, записывая очередную историю: «Они целуются, они, блядь, каждый раз… этот своими губами в его щёку, а потом этот в его... И так постоянно!».       Каким-то переломным моментом стала неожиданная отмена встречи — Арсения позвали на съёмки клипа. Работать было интересно — это скорее был короткометражный фильм, снятый за городом, на природе. Завораживающий вид леса, берега реки. А ещё холодная погода, заставляющая вспоминать о чёрном кофе, но не том, о который он грел руки, спасаясь от мурашек по телу. Но всё померкло, стоило лишь получить посреди ночи:       «Жопу себе не отморозь, талант».       

«Заботишься?».

      «Сопли твои по колено рисовать не хочу.».       А потом, когда Арсений вернулся, он не дождался встречи у мольберта — встретил Диму у клиники — уставшего после работы, но с счастливой улыбкой от уха до уха.       — Ну? Хочешь и молчишь? — раскинул в стороны руки Арс.       Диме так хотелось назвать его дураком, ответить на его вопрос, подшутить или с сарказмом отмести все его глупости. Но он молчал, утопая в крепких объятьях.       

***

      — Что это?       — Скажем так, юбилейчик, мы рисуем уже полгода.       Сегодня Дима явно подготовился: на столе была заготовленная ещё с первых встреч бутылка вина и любимые закуски Арсения. Шарлотка, как символ их первого шага, стояла по центру.       — Меня ещё никто так долго не рисовал, — рассмеялся Арсений, поглядывая на мольберт. Что там изображалось он ни разу не видел, хотя Дима исправно проводил линии, сосредоточенно штриховал, использовал краски и вообще делал то, ради чего они собирались.       — Мона Лизу да Винчи писал четыре года, и всё равно она считается незаконченной. А она, поверь мне, ни в какое сравнение с тобой не идет. И я почти закончил на самом деле, — сказал Дима, откупоривая бутылку.       — Неужели? Не терпится увидеть.       — Поверь мне, Арс, это лучшая картина с твоим изображением.       — Амбициозно. Интригует, — когда красное вино разлилось по фужерам, Арсений присел на край невысокого стола и играючи пробежался пальцами по хрустальной ножке бокала, — значит, наши встречи подходят к концу?       — А ты этого хочешь?       — Как сказать, прибыли это не приносит — ты заплатил только за первую встречу, отнимает кучу драгоценного времени, да и развлекать тебя приходится, а то нудишь постоянно… — максимально недовольный вид Арсения вызвал очередную хитрую улыбку на лице медленно приблизившегося к нему Димы. Он нависал над ним неотвратимой судьбой.       — Так это значит нет?       Слишком близко, слишком жарко. Жажда нестерпимо мучала, и они сделали глоток, не отрывая друг от друга взгляда. Терпкое вино бежало по горлу, но вовсе не спасало. Они знали, что поможет, знали, но тянули, не давая себе воли.       — Это значит, — сам не зная почему, прошептал Арсений. Ему казалось, что громкие звуки все испортят, но ведь тишина — самый громкий крик, — что мне нужны веские основания чтобы приходить.       Дима навис сильнее, едва не касаясь губами чужих губ: — Я могу рисовать тебя вечно. А могу просто… — он замолк, исследуя черты лица, ища в них что-то только ему известное.       — Что? — не выдержал Арс, чужое дыхание щекотало его губы — он вновь умирал от жажды. Всего ничего, одно крохотное движение и он смог бы получить то, о чём мечтал уже давно. «Ну же, пожалуйста, — облизнул он пересохшие губы.».       Возможно, это движение, а может мольба во взгляде, но Дима спутал пальцами его волосы, прижимая ближе. Ловил дыхание губами, а затем и сладкий стон. Поцелуй был горячий, жадный, отдающий терпким вином и чем-то сладким. Арсений жался ближе, тянул к себе за чёрный гольф, и, господи, как его сводил с ума этот новый образ Димы. Особенно, когда он побрился налысо. «Это стильно», — посоветовал как-то Арс и уже в следующий раз видел то, что сейчас нежно щекотало его ладони.       Властность, с которой прижимают к себе, нетерпеливость губ в кусачих поцелуях, осознание того, с кем и что делает сводило Арсения с ума. Он обхватил ногами Диму, боясь, что тот придёт в себя, передумает или вообще исчезнет, но ничего такого не происходило. От него оторвались лишь на секунду, чтоб вновь напоить из своих губ вином.       — Так что ты ответишь, — покусывая мочку, прошептал Дима. Ему хотелось всего и сразу, но без этой неопределенности. — Исчезнем из жизней друг друга, а, Арсюх? — губы путешествовали по линии челюсти и ниже по бледной шее, заставляя дрожать от чувствительности.       — Опиздюлишься ты у меня, — единственное, на что хватило Арсения — слабая угроза, прозвучавшая, когда у ключицы старательно оставляли метку. Дыхание от мягкого смеха обожгло кожу, и Дима поднял наглый взгляд, требуя ответа. Ему хотелось услышать, пусть даже проклянут перед этом сотню раз. — Блядь, фиг ты от меня избавишься, Димочка, я теперь твой вечный кошмар.       Этот любимый мягкий смех, эта хитрая победная улыбка.       Этот гневный взгляд, непонимающий от чего такая счастливая реакция. «Это же я, Арс, луковица, неужели он всё ещё не понял?».       — Тогда я не хочу просыпаться.       И он прижал его к себе, обнимая крепко-крепко, шепча что-то непонятное. Арсу слышалось «мой, мой», и это просто топило его с головой в нежных чувствах. Они вновь встретились губами, пока Арс руками блуждал по телу, такому родному, уже знакомому по мимолетным касаниям, но ему, как и всегда, было мало. Ему хотелось ближе к коже, хотелось больше чувствовать, и Дима давал ему это. Он не оставлял его без касаний, когда вёл к дивану, не отвлёкся, когда случайно уронил мольберт и тот с грохотом упал, пряча рисунок где-то под диваном. Происходящее вокруг было таким неважным, ничтожным, что больше и не пыталось побеспокоить увлечённых мужчин.              — Слушай, Арс, — мужчина под боком лишь укнул, разморенный, довольный. Он водил пальцами по чужой груди оставляя там своё невидимое имя — невысказанное собственническое право требовало надавить ногтем, чтобы хоть покрасневший след остался, но он сдерживался как мог, еле шевеля губами. Дима же всегда плохо читал по губам, да и буквы были своеобразные, кажется, с вензелями, так что он просто перебирал чужие пряди и курил, отбросив собственное правило про балкон или форточку. — А я рассказывал тебе, как однажды незапланированно нажрался в двенадцать дня? Зашел, значит, перекусить, а мне официант: «У нас такая водочка...», — фыркающий смех был одарен поцелуем в макушку.       — И до какой же стадии ты дошёл?       — Я был в шаге от татуировки. Знаешь, что меня остановило? Я решил выебнуться и пошёл в ближайшую художку за эскизом. Вот знаешь, как оно бывает, напился, ждёшь чуда. И тут Арс.       Арсений поднял взгляд и терялся в этой теплоте. В этих смеющихся глазах. И его самого пробирало на смех. Ему хотелось благодарить того официанта с водкой, своего коллегу по цеху, что срочно попросил подменить, организатора выставки, из-за которого были заняты все кабинеты срочной подготовкой и Арсу пришлось позировать прямо в холле.       — Я хочу кофе, — хрипло пробормотал он, теряясь в эмоциях. Они почему-то пугали, заставляли сердце бешено стучаться в грудную клетку и проситься на выход, но мягкий поцелуй в висок, задорный шлепок по ягодице и фраза: «Как скажете, граф», успокаивали.       Когда Дима вышел, он перевернулся на спину и потёр глаза. «Я всё ещё не понимаю, как он меня подцепил. И почему меня? Художник, лучшая картина, и повелся ж, дурак.». Ему смешно от собственных мыслей, кажется, ещё немного, и он станет таким же занудным как Дима, с этими его верными размышлениями, поисками положительных моментов и отрицательных.       Он вспомнил про картину и, свесившись с дивана, пошарил по полу, поднимая пыль. Дима вернулся как раз тогда, когда Арсений рассматривал творение в своих руках.       — Ты, ты… ты издеваешься надо мной, да? Это что, блядь, такое?       — Это некогда популярное направление двадцатого века.       — Кубизм?!       — А что, по-моему, из тебя получился прелестный квадрат, — Дима откровенно над ним смеялся. Он никогда не умел рисовать, но он правда старался все эти месяцы.       — Поверить не могу, что убил столько времени на ЭТО.       — Но главное ведь, Арсюх, что написано с любовью… — не унимался Дима, заходясь от смеха.       — Да ты мне за это теперь должен все деньги мира.       — Хорошо, я отработаю, — в качестве откупа он протянул столь любимый Арсом кофе.       — Если мы когда-нибудь съедемся, — не унимался Арс даже через несколько дней, поместив картину на самое видное место и постоянно рассматривая, — не дай бог, конечно, если тебя придётся терпеть каждый день, то повесим в нашей спальне, будешь любоваться своим «шедевром» по утрам как проснёшься.       — Да я тебе говорю, когда откроется музей имени известнейшего актера Арсения Попова — эта картина будет занимать самое главное и почётное место. И рядом табличка: «от еле терпимого любовника». Ну? — и он приобнял его за плечи, заглянув глаза.       — Не нравится.       — Мне тоже, — упрямство на лице Арсения сменилось на недоумение, когда Дима, хитро улыбаясь, отошёл. — Твоя водная фотосессия.       С точки зрения кубизма — изображение Арсения был идеальным, острым, многогранным, состоящим из множества деталей — простых и понятных, но слепленых в одно целое, оттого и неясных быстрому взгляду. Лишь методично рассматривая, изучая со всех сторон можно было увидеть его истинную красоту. Дима убрал ненужную шелуху, показывая, что многослойным бывает не только лук, а ещё и множество других вещей.       Дима видел его. В образах и без. Видел и принимал. Таким, какой он есть. И теперь Арсений это знал наверняка. Но признаться в том, как глубока картина, прекрасна, что она несёт в себе много больше, чем покажется остальным, — не мог себе позволить. Он будет её высмеивать столько же, сколько Дима его водную фотосессию. Именно так они выражают неповторимость друг друга, ведь только о том, что любишь больше всего, можно говорить бесконечно.