За гранью зеркала

      Зеркальное отражение — это всегда что-то загадочное и непостижимое. Как из песка можно создать то, что с точностью до миллиметра передает человеческие черты? Оно вбирает в себя эмоции, прикосновения и ветер. Ничего не может скрыться от цепкого взора отражающей пластины.       Антон уже пару минут всматривается в зеркало ванной комнаты и изучает собственные черты лица. Проводит холодными влажными пальцами по скуле, оцарапывает мягкие подушечки о виднеющуюся щетину. Видит неровности, маленькие и большие раскосые шрамики, черные точки и родинки, которые, кажется, без лупы разглядеть нельзя. Ладонь добралась до шеи, парень обхватывает кадык и чуть подергивает его, анатомию он не учил и никак не может разобрать для чего ему эта выступающая кость на лебединой шее.       Взор опускается на выступающие ключицы и оголенную грудь. На ней нет ни единого волоса, просто не растут ― что с них взять. Антона морозит, когда пальцы доходят до ребер, а затем и до живота, очерчивают выступающие мышцы изнеможенного тела. Он пропускает зону паха, словно не замечая ее, а затем движется прямо на худенькие ляшки, на них, ровные частые линии ― белая-белая кожа, светлее, чем на остальных участках незагорелого тела. Шастун хмурится и чуть мотает головой, когда замечает такие ненужные полосы, но ничего уже не изменить. Они останутся с ним навсегда, так же, как и раны на душе и сердце.       Зеленоглазый паренек никогда не любил себя. Не принимал и не оберегал, закидываясь антидепрессантами, которые отхватил в аптеке без рецепта, и очерчивая скрытые одеждой, участки юного неокрепшего организма. Он практически не спал, не ел и лишь больше уродовал себя, каждый раз соскребая с кипенно-белого кафеля засохшую кровяную росу. Выкидывал старые лезвия, покрывшиеся слоем ржавчины, обматывая их в десятки слоев туалетной бумаги, только бы мать не заметила.       Закрытый мальчишка, ненавидящий себя и все вокруг, обезличенный и потерянный, не наблюдающий на пути своего бесконечного существования ни капли света, что видят его одногодки, строящие великие планы на будущее, начиная с университета, в который они поступят, и заканчивая койкой в больнице, на которой они выдадут земле последний углекислый газ из легких.       Тут, перед зеркалом в собственной ванной, когда больше никого нет в доме ― он на сто процентов сознает, что ничего положительного в их жизнях не будет, они лишь исполнят предназначение в виде «продолжения рода» и умрут. Оставив после себя кучку дерма и ведро мочи.       Соленые слезки обжигают слизистые изумрудных глаз и Антон, наконец, отрывается от рассматривания ран на своем теле, заживших, и еще нет. Он вглядывается в свое лицо, отмечая ненароком длинные русые ресницы, которые на кончиках на столько светлые – что их совершенно нельзя рассмотреть. Прозрачные. Как и он сам. Шатен видит брови, волоски которых медленно ползут в зону переносицы, ему и в голову не может прийти, чтобы взять пинцет и выщипать мешающиеся волосы, слишком это больно. ― А полосовать себя не больно? ― Что? ― Ничего. Смотри.       Антон наконец отрывается от рассматривания собственных бровей и снова переводит взор на влажные глаза. В этот момент он осознает, что когда-нибудь заглянет в это зеркало снова и больше ничего и никогда не увидит, словно его стерли. Вылизали. Вычистили. Смыли в канал.       На удивление ― в отражении не привычные очи, цвета свежескошенной травы, а два ледяных омута, в которых можно утонуть, когда в дрыгающиеся в черноте ноги, вцепятся глубинные твари, утащат за собой. Заставят легкие наполниться не сладким кислородом, а обжигающей, колючей водой.       Глаза смотрят на него изучающе, хищно, словно раньше такого никогда не происходило. Хочется отойти и рассмотреть человека напротив полностью, но Антон лишь крепче упирается ладонями в раковину и мягко следует по красивому лицу.       Никакой надоедливой щетины и кудрявящихся, ниспадающих на лоб и мешающих взору, пшеничных волос, а аккуратная стрижка, выложенная из темных прядей, что отливают синим, наверняка из-за цвета глаз их хозяина. Тонкие розовые губы, вместо привычных – пухлых, вечно влажных, и обкусанных, оттого принявших яркий красный оттенок. Ровный тон кожи, без юношеских алых пятен на местах, по которым обычно проходятся одноразовой бритвой. Легкая ухмылка, следующая за ним всюду, вместо понурой скорби по самому себе. ― Скучал? ― говорит мужчина в отражении.       Антон кивает и ненароком проходится быстрым взором по поджарому телу отражения. Каждый мускул, каждая мышца. Все настолько рельефно и аккуратно, что у мальчишки в голове возникают картинки того, как это мужчина занимается в зале днями напролет, легко тягая тяжелейшие веса и не обращая внимания на косые, желающие взгляды дамочек.       Мужчина не медлит как всегда и тянет руку к штанам, приспускает их они огибают лишь бедра, открывая взору крепкий, сочащийся природной смазкой, член. Антон, кажется, чувствует в воздухе тот самый запах. Запах пошлости, вожделения и быстрого секса на любой подходящей для этого поверхности, и не поверхности тоже.       Брюнет тонкими, почти что антоновскими пальцами обхватывает пенис и оттягивает крайнюю плоть, открывая жадному взору красноватую мокрую головку.       Шатен рассматривает каждое действие с таким неподдельным интересом и огнем в глазах. Он видит каждую венку, каждый бугорок на стояке человека напротив. Темный член покрывает сеточка из синих сосудов, виднеющихся под полупрозрачной тоненькой кожицей.       Мужчина рычит, когда делает толчок в кулак и метает, полный интереса, взгляд на Антона. Тот дышит тяжело, то и дело вообще забывая хватать ртом воздух, его ноздри сужаются и расширяются быстрее, чем следовало бы, а грудная клетка с плечами ― ходит ходуном. Только пота не проступило, от такого запала.       Брюнет двигается остервенело, с каждым новым толчком и гулким вдохом ― приближаясь к оргазму. Приятное тепло разливается по всему низу живота, и он чувствует отягощение в головке члена, движения ― быстрее, звуки того, как яички бьются о мошонку ― громче, кровь ― пульсирует все чаще и чаще, норовя насовсем остановить сердце, вызвав тахикардию.       Антон облизывает губы и дергает желваками на лице, челюсть просто не может находиться в одном положении. Он приоткрывает влажный ротик и вываливает широкий розовый язык, ему так хочется коснуться его, ощутить терпкий запах в паховой области, почувствовать, как нос упирается в кучерявые волосики промежности, заполнить весь рот и глотку пленяющим взгляд твердым членом. Подавлять рвотные позывы, когда головка будет вбиваться в заднюю стенку горла, стонать, оттого что пальцы голубоглазого вцепятся в шевелюру и его будут удерживать за волосы с пенисом во рту так долго, что кислород начнет заканчиваться, а голова кружиться.       Но он лишь наблюдает как мужчина громко рычит, когда кончает в кулак и попадет на отражение в зеркале. Он подходит ближе и размазывает белесые капли по отражающей поверхности, стараясь дотянуться до Антона, но не выходит. Шастун смотрит на него, не моргая, потому что знает ― как только он в очередной раз закроет глаза ― брюнет исчезнет, как и десятки раз до этого. Слизистую обжигает воздух и уже невозможно удержаться от того, чтобы мелькнуть глазами, смазывая их. Парнишка делает это, напоследок слыша смешок и фразу: ― Ты ведь знаешь, что не найдешь меня ни в ком. Я в тебе. Я — это ты, а ты — это я.       Когда шатен очухивается, то замечает в зеркале лишь себя. На руках – белые и красные пятна. Член его обмяк и свисает, легонько соприкасаясь со внутренней частью бедра, на которой виднеются новые частые порезики. На раковине — окрашенное алой влагой, лезвие, а по отражающей поверхности – размазанные капли спермы.

«Зеркалам никогда нельзя доверять»