Velika noč

- Джисон! Джисон, чёрт тебя дери! Быстро спускайся! Звонкий противный голос разносится по хлипкому деревянному домишке, отскакивает резиновым мячиком от стен, больно ударяя в щеки. Лестница скрипит под стать ему, напрягаясь под небольшим весом инородного тела. - Где ты возишься, сто раз уже было говорено, чтобы был здесь! - полногрудая, грузная женщина с завязанным старым платком вокруг головы продолжает сокрушаться, складывая в плетёную корзину свежеиспечённый хлеб в посеревшем рушнике, благовония, травы, пучки засохших цветов, масла в аккуратных разноцветных склянках. - Вот, бери и иди скорее к храму. Неси осторожнее по улице. Бестолочь, сейчас такая толпа, говорила же собраться раньше! И осветить не забудь! - Как можно об этом забыть, матушка, каждый год же одно и то же. - Ты поговори тут ещё, недоносок! Джисон быстро выходит из дверей, еле успевая увернуться от заносящейся руки, и прижимает ближе старую, пахнущую сухим лыком корзинку. На улице духота стоит нестерпимая, разносящая тошнотворный запах пыльцы, острых специй и сальных закусок уличных торговцев с площади. Желудок, с утра успевший получить лишь жалкую чарку сладкого чая, болезненно сжимается, но Джисон лишь морщится, стараясь обойти толпу. Между бледными домами с облупившимися наличниками и вздувшейся штукатуркой на прежде бельевых верёвках теперь развеваются красные, жёлтые, оранжевые, зелёные ленты. Пока ещё чистые и лоснящиеся на белом свете солнца, но со временем точно почернеют от городской пыли и изорвутся в угрюмые клочья. Толпа кричит невпопад то поздравления с Великим Праздником, то песни во славу Великого Дня. Бабки-торговки, принаряженные в цветастые, красные платки, сидят на старых ящиках и пытаются продать зевакам сувениры - небрежно выточенные из дерева статуэтки Святой Богини, покрытые липким лаком; мужчины в потёртых куртках, услужливо вычищенных к празднику, и повязанных на шеях красных лоскутах на манер галстука топчутся у кабаков, источая ещё более тошнотворный запах хмеля и спирта. Дороги полны людей - не протолкнёшься. Джисон сжимает крепче бедную корзинку в руках, придерживает её за донышко, и молясь не разбить ни одну из всученных склянок. До храма ещё добрых полкилометра в ужасно тесном людском месиве и помоги ему Богиня, иначе матушка головы не пощадит. Хан вовремя замечает вылетевший лоскуток выцветшей бумаги и с неприсущей ловкостью ловит его почти что у земли. "В храме возьми освещённые свечи, молодое жито и палочки благовоний. И не забудь осветить наши дары!" Джисон устало смеётся, закатывая глаза. Словно за все то время, что он ежегодно ходит в храм в честь Праздника, он не успел выучить это. Каменная постройка возвышается холодной, мраморной глыбой над городом, выделяясь белым пятном над всей грязью и похабщиной. Аккуратный, почти что идеальный срез перламутрового камня с острыми углами и высеченными колоннадами на входе отдаёт чем-то античным, но всё-таки остаётся родным для каждого жителя. Словно единственное чистое место во всем мире и в котором отчаянный люд пытается найти своё спасение. Джисон пробирается по двенадцати выскобленным ступеням, радуясь, что хоть здесь можно спрятаться от отдушки затхлости и пыльцы, неприятно щекочущей нос всю дорогу. Храм встречает каменной прохладой, запахом горящего ладана и ещё тонким и тихим переливом пения священнослужителей. По краям расставлены жертвенники с подношениями Богине, над которым в лампадах и вырезанных вручную из такого же белого камня баньках теплятся источающие дурман масла. Джисон чётко определяет, какие горят у них в доме каждый вечер, а какие успел услышать по пути, и, выдохнув, продвигается в самую глубь к пока что пустому месту. По веками складывающейся традиции он должен выложить те дары, что дала ему мать: хлеб - плоть, льняное масло - кровь, вышитые полотенца - похоронный саван, пучки трав - смертный венок, а благовония - душа, и осветить их, шепча молитвы и заговоры на благополучие семьи и дома в ближайший год. Джисон откровенно считает это брехней и глупостью, но не противится матери, покорно и почти что механически выполняя все. Больше, конечно, для вида, чем из каких либо светлых чувств, и уходит, не забыв на выходе из храма забрать точно такие же подношения. То, что ты отдаёшь, возвращается тебе в том же объёме и даже больше, если ты веришь, чтишь и слушаешься - вот концепция, по которой живут люди, ежегодно стремясь забрать как можно больше храмового хлеба, забыв о собственном. Джисон стирает рукавом рубахи выступившие горошины пота со лба, якобы произнося первую молитву и выдыхает. Несмотря ни на что, храм дарит успокоение и тишину, ведь нельзя нарушать покой Богини в её священном месте. Расстилает на каменном столпе вышитый красными нитями рушник и выкладывает по очереди все дары. В посеребренный подсвечник осторожно укладывает тонкие эллипсы восковых свеч, поджигая их святым огнём и снова устало молится. - Впервые вижу душу, настолько полную смятения. Джисон чуть вздрагивает, несколько ошеломлённым взглядом окидывая обладателя голоса. Хлопая ресницами, окидывает фигуру священнослужителя храма в тёмном одеянии, окаймлённым в честь праздника бордовой тесьмой по краям рясы и рубахи. Смелости взглянуть на лицо не находит, нервно поджимая губы. Кем бы он ни был, он все же помешал обряду, а это, особенно в святых стенах, недопустимо. - Не находите, как указать на то, что я помешал вам? - предугадывает мысли священник, и Джисон все же поднимает взор, тут же испуская удивленный вздох. Молодой, не сильно старше его самого, со слишком хитрым для служителя Богини прищуром глаз и карамельными волосами, обрамляющими лицо. Нечасто встречаешь столь юные лица в столь святом месте. "Он сам - божество" - проносится в резко прояснившемся сознании юноши. - Я не так просто сказал, что ваша душа полна смятения, - не дожидаясь ответа от Джисона, продолжает тот, - для проведения правильного обряда, особенно в Святой День, недостаточно лишь молитв, подношений и жжения храмового ладана. Важно то, что вы сами вкладываете в ваши слова, что имеете за душой, произнося предписанные речи. А вы настолько потеряны, что даже свечи затухли. Джисон стыдливо опускает взгляд, действительно замечая даже на половину не прогоревшие, но уже потухшие свечи. Он не был верующим ни на йоту, в отличие от матери и большинства городского люда. Не смог внять переливам хоровых пений, не впитал с материнским молоком благоговейный трепет пред Богиней и в душе не носит святой, чистой веры. Обряды, поклоны ниц кардиналам прихода на службе, чтение молитв - бездушно, лишь для вида. Но до этого он не попадался. Священник, к удивлению, не смотрит осуждающе или зло, что нередко позволяли люди старой закалки, а словно понимающе. Поймав смущение Джисона, он осторожно забирает из его рук корзинку и складывает туда все принесённым юношей вещи, с ещё большей мягкостью произнося: - Вера - не про подношения, молитвы и даже не про самоотверженность, - лёгкий взмах руки, зовущий за собой. Джисон не противится. - Все считают, что если единожды в год вспомнить о празднике и сделать все по инструкции, то им вымощена белым мрамором дорога в лучший мир. Лишь единожды в год можно вспомнить о Богине, стараясь как можно быстрее и чётче выполнить все приготовления, чтобы быстрее "отпраздновать" Святой День за чаркой брусничной настойки. И, если самим не хочется, заставить это делать других. Ты ведь не по своей воле пришёл, я прав? Пронзающий до костей взгляд кошачьих глаз снова заставляет сжаться, слиться с холодным камнем, но Джисон слишком зачарован речью так внезапно раскрывшегося священника. - Мама, - кроткое и всеобъемлющее. Служитель еле заметно улыбается, словно в голове подтверждая все ранее увиденное. Подзывая Джисона ближе к другому жертвеннику в одном из углов храма, к которому они успели подойти за время тихого монолога, ставит корзинку на небольшой выступ и смотрит прямо в глаза - проворно, изучающе. - Ты не виновен в своём неверии, Богиня всем давала выбор. Вина родителей, которым это вскружило голову, - он осторожно достаёт всю тот же шитый рушник, расстилая его угол на угол, и продолжает, - Но раз уже ты здесь, я могу лишь направить тебя в то русло, что является истоком всего того, что сегодня тебя окружает. Он тихо обводит руками храм, но словно весь мир, и немо задаёт вопрос, согласен ли Джисон на это? Он понимает, что имеет шанс отказаться, вернуться домой, просто соврав матушке, что все выполнил и быть свободным до конца пресловутого Дня, но что-то в текучих, словно мёд, речах священнослужителя цепляет струны души, посылая доселе не испытываемый трепет - и перед верой, и перед её служителем. Он осмеливается посмотреть прямо в глаза, и кивает. - Как твоё имя, юноша? - Хан Джисон, - сглатывает. - Меня можешь звать служитель Ли. Джисон впервые узнает кого-то из приближенных к святой Богине, как, собственно, впервые проникается искренним, не навязанным толпой и жизнью желанием узнать что-то о ней, о таинствах освещения даров, о самой Богине. А услышать это из первых уст того, чьи жизнь лежит в её служении делает его сознание плавким и затуманенным. - Ты наверное знаешь, что означает каждый из даров? - Джисон кивает, - Но почему такие простые, мирские вещи вдруг стали тем, что несёт особый смысл? Признаюсь честно, таким вопросом я сам терзался в детстве, а многие даже не обращают внимание. Принятие данности - удивительная вещь, - кротко улыбается Ли, укладывая последний бутылёк масла и осторожно поджигая фитили свеч в посеребренных канделябрах и подсвечниках, расставленных вокруг. Джисон прислушивается к каждому слову и движению. - В приходской школе детям часто рассказывают один сказ, чтобы их простые, лишённые сложных вопросов умы лучше восприняли то, что станет их будущим. Думаю, взрослым иногда нужно объяснять так же. Он подзывает Джисона ближе, вкладывая в его дрожащие руки уже остывшую краюху испечённого матерью хлеба, едва касаясь пальцами его ладоней. «Холодные» - удивляется Хан, пока священник обязывает его запястья широкой алой лентой и накидывает её концы на жертвенник, на котором уже были разложены сушёные ароматные травы и открыты масла. Воск свечей медленно стремился к серебряной поверхности. - Однажды, одна юная дева потеряла своё новорождённое дитя. Ходил ли тогда голод по земле, заглядывая остервенелой пастью в окна и ища провизии, прошёлся ли смерч войны по городам, унося жизни всех на своё пути, или же какая другая неожиданная напасть не дала и шанса ещё не успевшей согрешить душе - неизвестно. Но дева сокрушалась, иссыхала на глазах, убитая горем. Она была так бедна, что не могла даже заплатить могильщику и гробовщику за достойные похороны своего чада. - Священник говорит тихо, осторожно затягивая ленту сильнее, - Горе и безысходность съедали её изнутри, пока хладный, скукожившейся трупик невинной, кристально чистой души лежал под белой простынёй в резной люльке. Дева не могла поверить, что злодейка-судьба так быстро забрала душу и жизнь её ребёнка. Она в сердцах бросила вызов ей, пообещав, что если похоронить не сможет, то воспоёт его секундную, но всё же жизнь. Священнослужитель переводит дыхание, натыкаясь на внимательный взгляд Хана, внимающей всей истории. Он берёт его руки, всё так же держащие краюху, и укладывает на покрытую льняной тканью поверхность жертвенника. В руках оказывается бутылёк с льняным маслом. - Дева завернула оледенелое тело в ту же белую простынь и пошла к ближайшей реке. Вешние воды громко и радостно плескались в берегах, окропляя еле-еле всходящую растительность. Дева опустилась на вязкий ил, держа на коленях свёрток, - Ли осторожно накрывает двумя углами рушника руки Джисона, - горячие слезы капали на синее лицо младенца, разбивались о его затвердевшие щёки. Не желая мириться с судьбой, она, вопреки всему, достала из-под подола платья склянку с ароматным маслом, - Священник льёт масло по всей поверхности хлеба, жадно впитывающего его, - и растёрла им виски и лоб ребёнка. У кромки воды едва пробились первоцветы, которая тут же сорвала её ловкая рука и положила по обеим сторонам лица. - Травы ложатся на румяную поверхность хлеба, пока рука Служителя не накрывает все другом концом. - Последний раз поцеловав долгожданного ребёнка, она окунула его в холодные, весенние воды, всей душой взывая к потусторонним силам, судьбе, Вселенной - всем, дабы они простили все её грехи и даровали молодой душе покой. Впервые в жизни пойдя наперекор устоям жизни, она была как никогда смела и решительна, несмотря на жгучие слёзы. То, что толкнуло её душу на самый отчаянный шаг, возвеличило её. Жизнь вернулась в маленькое тело, к превеликой радости матери, - Священник проводит благовониями, почти что истлевшими за время рассказа, над руками юноши. Джисон загнанно дышит, слишком проникнувшись историей об отважной матери и зачарованный от непривычного, нового обряда освещения даров. Из года в год он повторял это без света в душе, даже не задумываясь о принципах сего действия, но в этот час, пока его руки держат пахнущий льняным маслом свежий хлеб, а свечи плавно догорают, истекая тонкими струйками горячего желтоватого воска, он думает о слишком многом. Но о медовом голосе священника - больше всего. - Понял, из-за чего жизнь вернулась маленькой душе? - вновь спрашивает Служитель, накрывая все дары рушником окончательно и, осторожно забрав из рук юноши всю ту же корзинку, тянет его за рукав рубахи за собой. Хан, взмахом головы сбрасывая все наваждения из мыслей, осторожно поднимает взгляд на Ли, что идёт рядом медленным шагом, почти что скользя по гладкому полу Храма. - Из-за любви? - Из-за любви, - кротким кивком головы и лёгким подъёмом губ подтверждает ханову догадку Священник, выглядя донельзя удовлетворённым, - Любовь сильнее судьбы, сильнее жизни, сильнее этого мира, если она льётся чистой рекой из сердца, бьёт кристальным, родниковым ключом из души, - продолжает речь, подводя юношу к Южному выходу и становясь пред освещёнными ещё с утра ответными дарами, - Если любовь не прячется за лестными речами, пустыми обещаниями, разбиваемыми перед первой преградой, то она способна совершить невиданное ранее в этом мире. Священник разворачивается к накрытым атласными скатертями каменным столам и начинает складывать в корзинку некоторые из приготовленных для жителей даров. Хан замечает на дне материнскую записку. «Увидел. Блин» - проносится вихрем в голове одновременно с неловкой попыткой помочь. Ли еле заметно жмурится, когда Джисон почти что отскакивает от невесомого касания пальцами, и отдаёт уже наполненную корзинку. Солнечные лучи играют витражами над крыльцом, скользят по выточенным капителям, даже достают до статуи Богини, расположенной в середине Храма, щекотят носы прихожан и двух замерших в молчании мужчин. Джисон в смятении жуёт губы, неловко прижимая корзинку к груди и всё набирая сбивчивыми вздохами в лёгкие воздух, дабы вымолвить хоть что-то, но не может, продолжая перескакивать взглядом по мраморным колоннам, лыковой ручке корзинки, скульптурному лицу Священнослужителя. Тяжёлые запахи с площади и пыльная духота уже не раздражают, как прежде, но внутри всё ещё теплится огонёк недосказанности, словно он о чём-то забывает в эту самую минуту. - Думаю, твоя матушка уже заждалась тебя, а я и так занял слишком много времени, - с кроткой улыбкой произносит Служитель, не спуская взора с лица напротив, - Ступай. Да благословит тебя Богиня. Джисон мнётся, готовясь спускаться по таким же выскобленной лестнице, как и с другой стороны храма, и, только занеся ногу над первой ступенью, всё же спрашивает. - А как...а как Ваше имя? Ли несколько удивлённо приподнимает уголки бровей, зажимая между пальцами полы праздничной робы, и Джисон уже успевает испугаться, что совершил что-то недозволенное, непочтительное к Служителям Богини, но: - Ли Минхо. Меня зовут Ли Минхо. А теперь иди и обрадуй матушку. И улыбается самой широкой улыбкой за всю их беседу. Джисон зеркалит её и, обернувшись ещё раз к ещё не покинувшему своего места Священнослужителю, резво спускается по вниз.

* * *

- А дары осветил? Не забыл? - разносится по уже наполненной первыми закатными лучами кухне громкий голос матери. - Как я мог, матушка? Вы мне что, не напомнили об этом? - едко отвечает сын, успевший переменить одежду и теперь обтирающий лицо и шею от налипшей за всю прогулку пыли и мерзкого пота. - Ты мне поговори тут, - повторяет свою утреннюю фразу женщина, выуживая предметы по одному, - А кто освещал? Джисон несколько опешил. Впервые в жизни прозвучал такой вопрос и он, растерявшись, даже не мог предположить, какой ответ от него ждут. - Священники, кто ещё мог то. - Да ясен пень, что Священники освещают дары, но храмовые. А наши то какой Священник осветил, балда? - хмурится женщина. - Ну, - Джисон старательно выбрасывает вертевшиеся на языке эпитеты, которыми он был готов описать Священнослужителя, все одические рати, крутившиеся в мыслях по дороге домой, и как можно суше говорит, - обычный Священник, какой может быть в Храме. В робе праздничной, молодой, может не сильно меня старше. - Ну ты точно балда, - Джисон едва успевает увернуться от замахнувшегося на него домашнего рушника, что всегда покоилось на плече матери, - ну к кому ты пошёл, а? Эти молодые ничего не смыслят, надо было пробиться к старому, толковому, а ты! - Да как возраст влияет на степень служения, матушка? - отскакивая ближе к двери, парирует Хан, - Если они все скреплены общей целью, смыслом и верой, то какое значение имеет возраст? Вы даже сами говорили, что приходские дети толковее меня. Мать Джисона отворачивается, прикусив язык, словно задумываясь о чём-то, и лишь выплёвывает резкое: - Уйди с глаз долой. Хан, со вкусом небольшой победы на языке, вылетает с кухни и спешит через окно своей комнаты пробраться на крышу. Закат залил алой кровью улицы, озолотил наконечники шпилей ратуши и вывески базарных торговцев, проник своими лучами в самые отдалённые уголки Храма, чей величественный и возвышенный лик виднелся с каждой стороны города, но с крыши Джисона - особенно. Ловкие и прохладные лапы ветра забираются по рубаху, щекотят худые бока и Джисон с удовольствием подставляет под них своё лицо, позволяя растрепать смольные волосы и забрать всю усталость с плеч. Осторожно свесив ноги вниз, он ещё раз окидывает взглядом город, Храм, всё ещё ощущая приятную пряность на языке от хлеба, что удалось стащить тайком от матери на кухне, и освобождает мысли от всего самого ненужного. Запахи приглушаются, остаётся лишь тонкий шлейф запечённых с мёдом яблок, доносившийся с каждого открытого окна, и сладких настоек из кабаков. Где-то под карнизом слышится пищание птенцов в витом гнезде, на соседнем подоконнике мурлычет пушистый, бело-рыжий кот, а от Храма долетают звуки вечернего песнопения - уже громкого, льющегося студёной воде в горной реке, с разбивающимися подобно каплям звуками. И Джисон готов костьми лечь, что даже отсюда слышит голос, его голос. - Ли Минхо.