Ночью оберегать сон

На кухне горит свет, когда Антон возвращается со съемок. Смысла быть тише нет, наверняка Арс сидит и ждет, а не просто забыл выключить свет, поэтому Антон кидает ключи на тумбу с характерным звонким звуком; в шкаф — поясную сумку. Арсений действительно не спит. Пьет чай — видно, как из кружки еще идет пар — и смотрит что-то в телефоне. При виде Шаста расплывается в усталой улыбке и только руки тянет, призывая обняться. Больше ничего: ни слов, ни предложений. Только тактильность. Антон тянет на себя, поднимая Попова со стула, и тот сразу валится в объятия. Как ленивец, цепляется за плечи, полностью себя расслабляя и заваливаясь всем телом. Антон сгребает его руками, сразу дает тепло от толстовки и от собственной кожи: щекой трется о щеку, пальцы запускает в волосы и массирует затылок. У Арса сегодня была только съемка рекламы, и он мог бы лечь спать раньше и не ждать часа ночи, потому что завтра им всем в офис обсуждать долгожданный съемочный пул, и нужно бы приехать раньше. Почему-то это торкает: любимый человек тебя ждет. — Ты как? — Арс, уже разнеженный, совсем укладывает голову на плечо и носом щекочет шею, точнее — дыханием. — Все супер. Устал, как всегда, но я сейчас быстро в душ, и мы пойдем спать. Арсений не дает расслабиться ни себе, ни Антону. Голову отрывает резко, и взгляд становится серьезным. — Ты чего? — Антон кладет ладонь на щеку, большим пальцем трет скулу и улыбается. Не понимает еще смену настроения. — Узнал, какой Чумаков сегодня был дружелюбный с тобой, — Арсений тут же сдувается, все спокойствие улетучивается, и не было будто вот этих нескольких секунд блаженства. — Арс, да ты чего. Это все шутки, — отвечает Антон, хотя у самого скребется в душе. Кошка зацепилась будто и медленно скользит вниз. Арсений выгибает бровь, и Антон понимает, мол, да, пиздун. Внешне он не покажет, что задело (а он и не показал), но внутри почувствует легкий укол. Это сейчас-то он легкий, можно быстро забыть, а раньше можно было бы уйти в рефлексию далеко и надолго. — Все красивые, а я нет. Это фраза для тебя, кстати, Антон, — цитирует Арсений и облокачивается на стол, руки кладет по обе стороны от бедер, и видно, как проступают вены, так сильно он сжимает поверхность. — Ты ее выучил, что ли? — пытается разрядить обстановку Антон и вновь подходит ближе, потому что необходимо тепло чувствовать. Он по нему весь день скучал. — Она у меня на подкорке, — голос Арса слишком меняется: низкий и грубый. Антон спешит скорее обнять. — Пиздец, если б я… — Арс, тиш-тиш, — Антон не дает погрязнуть в сменившемся резко настроении и накатывающей злобе. Нет, у Арсения никогда не было проблем с агрессией, но когда про дорогого тебе человека говорят неприятные вещи, принижают и насмехаются, то невольно руки сами зачешутся. Или хотя бы внутри что-то вспыхнет. У Арсения сейчас внутри горит, потому что он не может позволить, чтобы Шаст вообще слышал такие слова. Люди иногда не понимают, как порой тяжело дается принятие себя, и такими вот шутками могут лишь обратить прогресс в регресс, и все вернется к прежнему состоянию. Арсений уверен, что эта фраза не осядет в Антоне. Антон уверен, что друг за друга они будут драться, и это чистейшая правда. Они друг за друга глотки рвать будут, горой стоять, потому что понимают — такая любовь дорогого стоит. Быть с этим человеком рядом — дорогого стоит. Они слишком много пережили, они слишком долго варились в непринятии, отрицании, чтобы сейчас быть, наконец, счастливыми. Антон только недавно начал принимать свою сексуальность, привлекательность вообще: чаще постит обычные селфи без кривляний, свободно ведет себя на съемках под музыку, подпевает и танцует. Это можно заметить и в стиле: он стал мягким и нежным, каким и сам Шаст глубоко в душе. Он стал зефирным и легким, дал волю истинным чувствам. Он стал палитрой, не боясь смешивать цвета в причудливые оттенки. Он — вот такой, какой сейчас есть. Антон помогает себе стать именно тем Антоном, который живет у него сейчас внутри, который так и просится наружу. Арс за этим ростом наблюдал весь их период знакомства. Знал, как тяжело было поверить самому себе, что ты красив, ты привлекателен. И пусть тебе это каждый день говорит родной человек, пусть собственный мозг докажет это. Это же нужно, чтобы до сознания дошло. Антон смотрит в глаза напротив, в них сейчас зарождается шторм, но он не даст ему разрастись до катастрофы. Касается губ собственными, просто задерживаясь одним прикосновением, и снижает волну до штиля. — Шаст… — Все хорошо, Арс. Ты так из-за меня? — Я же чувствую, что тебя задело. Да и твоя выходка со штанами потом… Антон смеется, вспоминая, как решил немного расслабиться и подзабить на свою команду на пару минут: все равно мнения его не спрашивали, а окончательно портить себе настроение не хотелось. И именно поэтому Антон решил попробовать себя в качестве участника и станцевать за ширмой, кривляясь и пытаясь попасть под фанеру, вот только так увлекся, что начал раздеваться, и остался без штанов. Трек «Голая» тем более под это подходил, и Антон почувствовал себя намного лучше после этого. С самооценкой у него и вправду было все отлично. Раньше бы он на такое не решился, а сейчас перед зрителями спокойно разделся. Даже рубашка уже пошла в ход и норовила слететь вниз. — Дурак, — говорит Арсений и в этот раз сам тянется за поцелуем. Антон снова его сжимает, вот прямо сжимает, потому что соскучился. Потому что необходимо ощущать родное тело, своего человека. Потому что он весь день думал, как будет обнимать свою любимую кнопочку и долго-долго не отпускать, и никакие казусы на съемках не помешают. Кончиками пальцев забирается под футболку и щекочет живот, и Арсений смеется, зажимается и пытается спастись от ласки. — А ты сегодня тоже хорош, — шепчет Антон до одури низко, резко меняя настроение, и в мочку уха носом утыкается. — Архивы с фотосессий поднял? — Мне только сейчас прислали это видео. Захотелось выложить, — как бы оправдывается, но Антон прекрасно понимает, что Арс специально лукавит, как хитрый лис сейчас изворачивается. — Ну, А-а-арс, — тянет Шастун и так же невесомо, оттого и щекотно, скользит по талии, перемещая руки на поясницу. Арсений выпрямляется, на носочки встает и в грудь сильнее упирается. Его мурашки легко почувствовать. — Ты кого наебать пытаешься? Арсений фырчит, как еж. Смеется. — Ты все не отвечал и не отвечал на это видео, а я тебе, между прочим, первому его кинул. — Так у меня ж съемка! — Но теперь-то нет, — Арсений улыбается все в той же лисьей манере: хитрит, заигрывает, и Антон снова целует, вжимая в стол. Сейчас нет места возбуждению или страсти, потому что все силы на это остались в съемочных павильонах, все было отдано зрителю, поэтому сейчас этот жест как необходимость быть еще ближе, просто чувствовать и не более. — Иди ложись, а я пока душ приму, — отрывается Антон и заглядывает в умиротворенную синеву. Там красивая водная гладь. — Пошли вместе? — предлагает Арсений, и Антон тут же склоняет голову, мол, я тебя знаю. — Нет, правда, только душ. Шаст вздыхает, соглашается и даже до ванной не отпускает руку, переплетая пальцы с Арсовой. Он тоже долго шел по этому пути, чтобы понять истинного себя. Все прошлые годы пытался выдавливать из себя какую-то брутальность, примеривая нехарактерные ему образы в фотосессиях, грубость в некоторых аспектах, а потом понял, что все это время лгал самому себе. Он заново выстраивал личность, осторожно прощупывал каждый уголок души и даже сейчас продолжает это делать, но самое главное теперь в его руках. Истина теперь в нем. Арсений вырос во всем: выстроил личные границы, отказался от каких-то людей, создал вокруг себя комфорт. Арсений собой гордился. Тем человеком, который прошел боль, тянущуюся сквозь годы, отрицание и страх, которые шли за ним попятам. И он по-настоящему смелый человек, потому что не прыгнул к ним в руки, не дал буквально себя сожрать, а попытался и в итоге стал бороться за свое счастье. И эту битву он выиграл. — Садись, — Арсений перенимает инициативу и усаживает на бортик. — Что ты задумал? — Антон щурит глаза, улавливая хитрющее настроение своего мужчины, потому что на обычное принятие душа это уже не походит. — Ничего. Мы же помыться хотели. Я раздеваюсь, — и в подтверждении слов Арс стягивает футболку, кидая на стиральную машинку. Стоит перед Антоном с обнаженным торсом, ничего больше не предпринимая, и улыбается. Шаст цокает, закатывает глаза, но больше наигранно. Смотрит снизу вверх и ухмыляется. Нет, у Арсения никогда ничего не бывает просто, да и раз уж он сейчас вот так предстает перед ним в своем великолепии, то грех будет отпустить. Хочется снова касаться и прижиматься-прижиматься-прижиматься… Антон обхватывает за бедра, прислоняется к животу щекой, на которой только-только появляется щетина, и колется. Арсений запускает руку в волосы, в эту пышную кучерявую копну, и оттягивает с наслаждением. Сейчас это больше нежное движением, чем пошлое. Отличается от всех тех, что происходят в спальне. Антон трется, носом проводит по коже, судорожно втягивая запах любимого мужчины, а потом делает широкий мазок языком. В этот момент поднимает взгляд, наблюдая за реакцией, и Арс непроизвольно закусывает губу. Нет, это уже начинает переходить за грань обычного душа. — Шаст… — Я ничего не делаю, Арс. Просто наслаждаюсь твоим телом, обычная же процедура перед мытьем, да? — специально дразнит и теперь лижет, все так же не отрывая взгляда, шов после операции на аппендицит, а Арсений прикрывает глаза. Слишком блаженно. Это слишком чувствуется. В этом месте все ощущается острее, хотя и прошло уже много лет, но каждый раз, когда Антон уделяет внимание этому шву, внизу из клетки вылетают тысячи бабочек, подбрасывая вверх. Антон в своей дразнящей манере кружит у резинки домашних шорт, цепляется за нее, делая вид, что снимает их, но до конца дело не доводит и только покусывает тазовые косточки. Не отрывает взгляда, чем распаляет еще больше, и Арсений только от осознания, что Антон не боится собственных желаний, что вот так смотрит на него, кайфует. Раньше во взгляде был страх: что все не взаимно, что нельзя так проявлять свои чувства. Нельзя вообще пытаться это делать. Раньше они оба были как маленькие котята, которых хотелось забрать к себе и пригреть. Два беззащитных существа, которым нужна была ласка и любовь. Они боялись самих себя, не зная, как справляться со своей тактильностью и любовью. Они только носиками могли утыкаться друг в друга, опасливо держать за руку и заставлять оседать на языке фразы «ты мне очень нравишься», «кажется, я влюбляюсь в тебя», «я в тебя по уши». Арсений сейчас не может до конца осознать, что они действительно были такими. Оборачиваясь назад, вспоминая прошлое, он не верит, что они были такими робкими, такими закрытыми друг перед другом. И пусть глаза ошалело бегали во время съемочных процессов, и пусть пальцы так или иначе смыкались на запястьях, ложились на грудь, они все еще боялись, а теперь их жизни поменялись. Они любят очень сильно. Теперь они ничего не стесняются, обсуждают и практикуют что-то новое. Они стали неотъемлемыми частями друг друга, они сошлись, они выросли, наконец. Антон сейчас смотрит так же — слегка наивно и хлопая ресницами, — но если раньше это можно было свести за ребячество, то сейчас его взгляд характеризовал то самое предупреждение «18+». Такое по телевизору запрещено было показывать. Арсений основательно вцепляется в волосы и заставляет подняться. Встречается с поплывшим взглядом и довольной, сытой улыбкой. — Хитрец, — шепчет Арс. — А ты нет? Они обожают вот так вот играть в дураков: сначала возбуждают друг друга, а потом делают вид, будто ничего и не произошло. Арсений усаживает Антона на стиральную машинку, и тому даже запрыгивать на нее не нужно. Целует, чуть увлекаясь, и помогает стянуть свитшот, под которым остается еще футболка. Это слишком умиляет: Антон часто мерзнет, поэтому под низ всегда надевает что-то еще. Даже если в павильоне жарко, он все равно будет в свитшоте и футболке, ворот которой всегда будет виден. И ноль осуждения вообще к такому луку, он заставляет скукожиться от умиления и вызывает слишком много чувств. Антон даже спит порой в футболке, и хоть Арсу нравится чувствовать прикосновения кожи к коже во сне, он только расплывается в улыбке, когда жмется к теплой ткани. Она еще вкусно пахнет: одеколоном и проведенным днем, так что иногда так даже лучше засыпается. Арсений обожает эту детскую непосредственность. Он Антона за ребенка не считает, нет, но восхищается, как тот стал больше давать свободы своему внутреннему маленькому «я», которое очень важно поддерживать. И если Арс это делает еще боязливо, не так часто на публику, но все равно показывает свое внутреннее дитя, то Антон не стесняется подпрыгивать в такт любимых песен в перерывах на съемках или даже на самих съемках (как в той же самой «Музыкальной интуиции», когда Шаст кайфовал вместе с участницей и прямо на сцене прыгал под «Улыбайся» Кати Айовы). В этом все и очарование, вся прелесть Антона Шастуна. Арсений им безумно гордится. Сейчас он берет одну из резинок, лежащих всегда у зеркала, и делает Антону хвостик, собирая волосы в смешной маленький пучок, как маленьким детям, чтобы волосы лишний раз не мочить и чтобы челка не лезла в глаза. Такая вот антеннка для связи с космосом. Целует в нос и теперь помогает стянуть оставшуюся одежду. Шаст перед ним теперь тоже полуобнажен. На животе образуется складка из-за того, что Антон слегка горбится, и это еще одна причина любви и гордости Арсения — естественность. Если раньше Антон зажимался, пытался прикрыться, обнять себя руками, лишь бы не видели его бока или живот, то сейчас он открыто показывал свое тело, подставлялся под каждое прикосновение и слишком протяжно охал, когда сжимали талию. Если раньше он считал, что абсолютно естественный жирок и складки не дают ему право считать это безобразие талией, то теперь было откровенно все равно. Это была талия, не такая ярко выраженная, но талия, и за нее можно было обнимать и мацать, жамкать в руках и гладить. Антон сам постепенно осознавал свою привлекательность, самостоятельно учился принимать свое тело. Арсений в этом деле был маленьким таким катализатором, любил говорить о теле Антона, восхищаться им, целовать каждый сантиметр, каждую ямочку, складочку, морщинку. Он все это обожал и показывал, что это красиво, что это любимо. Сейчас Антон вновь охает, когда Арс сжимает талию, проводит по животу, поднимаясь к груди, и останавливается у горла. Пальцы слабо обхватывают, и Арсений тянет на себя, утягивая в поцелуй. Влажно и жарко, от этого и хорошо. Неприятная усталость уходит на второй план, даруя место разливающейся по всему телу неге, которая сворачивается внизу тугим узлом. Антон оглаживает любимое тело: ладонью накрывает живот, ведет по талии, проходится по подмышкам и смыкает руки на спине, приобнимая. На том видео, где Арсений стягивает с себя толстовку, оставаясь в одной майке без рукавов, он весь гладкий, выбритый и сейчас абсолютно такой же. Он постоянно заботится о теле, чтобы все было идеально, и от мысли, что он сейчас выбрит везде, становится еще хуже. Кажется, начинает кружиться голова: дверь еще закрыта, и духота мигом заполоняет каждую клеточку, перекрывая кислород. Антон любит любого Арсения — с волосами или без, он заводится с полуоборота. Вести языком по дорожке волос к паху или выцеловывать гладкую складку — без разницы. Ему ничего не мешает наслаждаться своим мужчиной. — Какой же ты красивый, боже, — Шаст задыхается и от чувств, и от духоты. Прислоняется лбом к Арсеньеву, а тот и не думает останавливаться. Переходит поцелуями на ключицы, кусает едва и держит за горло, чтобы Антон запрокинул голову и дал еще больше простора. Бесстыдно лижет шею, собирая на язык мурашки и легкую дрожь. — А ты вкусный. Целует плечи, подолгу задерживаясь губами, тем самым делая прикосновения только нежнее. — Тактильный. Арсений говорит на языке фактов, потому что с каждым прикосновением Антон старается быть еще ближе, получить еще больше. И хоть это уже давно известно — между ними, конечно, — но каждый раз мажет как в первый, когда тело охотно отзывается на ласки, непроизвольно выгибается, желая получить тепло. — Нежный мой, — Арсений снова возвращается к губам, отдает весь свой трепет, которым сейчас сам дрожит. От переполняемых чувств грудная клетка ломится. — Изящный, мягкий, любимый. На каждое слово Арсений находит новую точку: подбородок, грудь (прямо в солнечное сплетение, где у самого горит), живот, и вот он почти на коленях, пока Антон сверху теряет голову, ходит по краю своего сознания, готовый вот-вот отключиться. — Я люблю всего тебя: твои эмоции, твои чувства, твое тело. Ты весь соткан из красоты, тепла и света, — Арсений целует бедра, оттягивая резинку штанов, и в этот момент его тянут за волосы. — Арс, — Шаст сглатывает с трудом, к стенке прохладной прислоняется, практически раскладываясь на машинке. — Господи, давай в душ, прошу. За эти считанные минуты они сгорели и продолжают сгорать, и если до всего этого хотелось принять теплый расслабляющий душ, то сейчас спасает только прохлада. Антон выставляет легкий напор, и благодатная вода течет по телу, красивыми струями лижет кожу. За грань парни так и не переходят, потому что сил на удовлетворение сейчас нет никаких. Им хватает и прикосновений, чтобы восполнить нехватку друг друга за день. И немного мокрых поцелуев. Уже в кровати они укутываются в одеяла с головой и тыкают друг друга в носы, как дети малые, и звонко смеются с этого. После очередного такого тыка Антон кусает в любимую кнопку, и Арсений порывается пробраться под его одеяло, но Шаст с ловкостью одеяльного червяка переворачивается одним движением и чуть не летит вниз. — Я тебя за жопу укушу, пусти, — до жопы Арсений, конечно, не доберется, но укусить за мочку уха может. Антон снова смеется, еле-еле поворачивается и сразу утыкается в губы. Прикусывает в качестве отместки, но выходит слишком приятно — Антоновы зубы подобны котячьим и вызывают только прилив нежности. — Моя крошка, — не сдерживается Шаст, углубляя поцелуй, и Арсений то ли мычит, то ли стонет, как звучит это обращение с любимых губ. — Хороший воробушек, как же я тебя люблю. Кое-как высвобождает руку из-под одеяльного кокона, большим пальцем оглаживает нижнюю губу, за которую кусал несколько секунд назад. Снова целует, мелко-мелко так, будто пытается попробовать на вкус, и слышны только звонкие чмоки. Арсений хихикает смущенно, пытается спрятаться. Они сейчас оба закутаны в одеяла, но больше тепла дают слова и любовь, которыми они накрывают друг друга с головой. — Шаст, ты прекрасен. Ты невероятно красив, никогда в себе не сомневайся, пожалуйста, — на грани слышимости шепчет Арс и даже в кромешной темноте может наткнуться на искрящийся нежностью взгляд. Такой взгляд, каким Антон смотрит на него во время съемок и концертов, абсолютно забывая, что они не одни на площадке. Такой взгляд, когда безбожно плывешь. — Никогда не засомневаюсь, родной, — Антон гладит по волосам, словно убаюкивает, и Арсений чувствует себя таким разнеженным, таким любимым. Он знает, что его еще долго будут вот так гладить. Будет чувствовать дыхание напротив, как бьется сердце. Он лежит в объятиях любимого человека и понимает — он самый счастливый на планете. Улыбка сама трогает губы. Как же такие простые действия, как касания, могут вызывать такой трепет. Необъяснимо. Уже глубокая ночь, далеко за два, но про все завтрашние ранние хлопоты как-то забывается. Антон все-таки впускает к себе под одеяло, и Арсений жмется под бок, устраиваясь. Долго-долго елозит, а потом почти сворачивается калачиком. — Мой котенок, спи сладко, — шепчет ему Антон, чешет макушку и засыпает под мирное сопение.