лучшие друзья

Чонгуку интересно, чего он ждет, выбирая снова и снова эту добровольную экзекуцию в виде ночевок у Чимина дома. Говорят, что люди, которые повторяют одни и те же действия рассчитывая на новый результат – дураки. И Чонгук чувствует себя полным дураком в ту же секунду, когда Чимин открывает ему дверь и расслабленно прислоняется к косяку: домашний, растрепанный, в дурацком плюшевом кардигане – Чонгук старательно отдирает взгляд от оголившегося плеча – он выглядит как все хорошее, что есть в мире. Как все, чего Чонгуку стоит избегать. – Я уже думал, что ты не придешь, – у Чимина так хорошо получается делать это обиженное личико, только смеющиеся глаза выдают несерьезность претензии. – Надо было… – Чонгук неловко жмет плечами. Врать у него получается из рук вон плохо, особенно Чимину. – Надо было кое-что закончить. Сложно объяснить лучшему другу, что ты регулярно опаздываешь на ваши встречи сначала на полчаса, потом на час, потом на полтора часа, потому что тебе нужно кончить несколько раз подряд, чтобы избавиться от навязчивой идеи толкнуть его прямо сейчас в квартиру, прижать спиной к захлопнувшейся двери и спустить с плеч нелепую розовую тряпку, чтобы наконец добраться губами прямо до сути: что-то подсказывало Чонгуку, что суть находилась в местечке за ухом, откуда так оглушительно приятно пахло Чимином. – Ну, ты собираешься заходить или мне еще подождать бурных извинений? – Чимин насмешливо растягивает губы, а Чонгук прикусывает кончик языка. Вот черт, кажется, он недостаточно времени провел в ванной. Чонгук пытается вспомнить, когда это началось – и не может. Он не может вспомнить, когда ему стало некомфортно в дружеских объятиях Чимина, когда он начал вздрагивать от чужой руки на своем торсе, когда ему стало неловко смотреть на него обнаженным, когда взгляд все дольше и дольше – каждый раз по мгновению – стал задерживаться на его губах. Просто в какой-то момент все меняется, и Чонгук не то чтобы в восторге. Ему не нравится каждую ночь впиваться пальцами в податливое тело Чимина – бедра, талия, грудь, шея – а потом просыпаться голодным и злым, с застрявшей в горле похотью. Ему не нравится, что он отшатывается, как прокаженный, когда Чимин случайно задевает его коленом на диване, потому что ему едва удается остановить свои руки: поймать изящную ногу, утянуть ее на свои колени, погладить, прижать ближе, согреть кожу пальцами. Ему не нравится, что он не может больше выносить смех Чимина без желания поймать, записать и запомнить этот последний смешок на выдохе, чтобы потом ночью продлить этот звук до сладкого, задыхающегося, восторженного вдоха. Безусловно, жить без этого было бы гораздо легче. Потому что с Чимином, на самом деле, очень хорошо. И Чонгук обожает эти ночевки в его доме, когда Чимин готовит что-то вкусное, включает им смешную старую комедию и громче всех смеется над дурацкими шутками. – Неужели тебе не смешно?! – возмущенно вопит Чимин. У него полный рот рисовых клецок, он смеется откровенно весело, запрокинув голову, и стучит кулаком по бедру Чонгука. – Да я не слышу ничего из-за твоей болтовни! – Чонгук никогда не чувствует себя так спокойно и благодарно как с Чимином. И от этого ублюдская похоть, скребущая где-то внизу живота каждый раз, когда Чимин смотрит на него своими распахнутыми, сияющими глазами, и слизывает соус с губ ощущается как преступление против человечества. – У тебя здесь соус… – глупо бормочет Чонгук и подается вперед, чтобы большим пальцем собрать крохотную каплю соуса из уголка губ. Он бы с удовольствием сделал это языком. Он бы с удовольствием опрокинул Чимина на диван и вылизал его рот дочиста, особенно когда он тянется так доверчиво и нежно, прижимается к пальцам губами и спрашивает ехидно-наивно, опустив длинные прямые ресницы: «Теперь чисто?». Иногда Чонгуку кажется, что Чимин издевается над ним. Это чувство усиливается ночью, когда Чонгук лежит, раскинув руки, на подушке Чимина и старается не вдыхать слишком глубоко, но запах все равно упрямо липнет к горлу, заполняет легкие, дурманит голову навязчивым желанием перевернуться на бок и вдохнуть полной грудью. Чонгук переворачивается на бок – просто устал лежать на спине, ничего больше – и через приоткрытую дверь ванной замечает обнаженный силуэт. Узкие лодыжки, изящная тень на стене – много ли нужно, чтобы рот Чонгука наполнился слюной. Он точно издевается – кто вообще, черт возьми, оставляет дверь в ванную приоткрытой. Какой-то противный, назидательный голос внутри – почему-то имеющий тембр Намджуна – тут же немилосердно припечатывает: «Он просто доверяет тебе, так делают друзья», и Чонгук стыдливо кривит губы. Мук совести хватает ровно до того момента, когда Чимин выходит из ванной в старенькой белой футболке и пижамных шортах: они великоваты и из-за незавязанных тесемок спадают прямо к выступающей тазобедренной кости, красноречиво свидетельствуя об отсутствии всякого белья. И – очевидно – совести. – Эй, это моя половина! – Чимин по-свойски перекидывает ногу через бедра Чонгука и садится сверху. И лицо у Чонгука, очевидно, становится таким несчастным, что Чимин тут же слезает. – Неужели так тяжело? Если бы ты только знал, Пак – какого черта ты решил не носить белье – Чимин, насколько ему тяжело. Чонгук не то чтобы был совсем уж откровенно тупым, когда дело касалось намеков: будь это не Чимин, он бы давно прижал его к стенке и спросил как есть. Но вся проблема была в том, что это был именно Чимин. Это был Чимин, которого он знает уже много лет, который давал ему списывать тесты по математике, который прогуливал с ним физкультуру и приходил на все его выпускные. Это был Чимин, его лучший друг, любимец всех родителей на районе, с которым он впервые попробовал курить и разговаривать про секс. Это был Чимин, а значит ему можно было больше. Насколько больше – этого Чонгук не знал. Настолько больше, чтобы позволить ему прижиматься так откровенно близко под одним одеялом? Настолько близко, чтобы чувствовать его теплое дыхание у своей шеи и жить ровно от вдоха до вдоха, сгорая изнутри? Настолько, чтобы иметь самообладание держать руки при себе и не касаться его, когда Чимин сонно размыкает губы и прижимается бедрами еще ближе? Последнее – точно нет. Голос совести что-то менторски и противно бубнит о том, что Чонгук извращенец и обязательно сгорит в аду, но кровь слишком громко бьет в ушах, чтобы Чонгук прислушался. Одними подушечками пальцев он прикасается к теплой коже у самого низа шорт – и жаром, будто волной, окатывает все тело. Он выходит из этого прикосновения, как из водопада – оглушенный. Ощущение чужой кожи под пальцами пьянит, и, коснувшись один раз, Чонгук не находит в себе сил остановиться: ладонь сама тянется выше, под тонкую ткань шорт – ему приходится до боли закусить язык, чтобы не издать ни звука, когда он чувствует мягкую складку под ягодицей. Каждое прикосновение кажется преступлением, и Чонгук становится нетерпеливым и жадным, как грабитель, которого в любой момент могут застать. Он не решается идти выше – половина его ладони под шортами Чимина, и это уже звучит как смертный приговор. Чонгук двигается медленно, высчитывая несколько секунд на каждом вдохе Чимина, пока касаться кажется безопасным. Он слишком занят своим волнением и не замечает, как эти промежутки становятся короче, как дыхание Чимина становится чаще, как под одеялом становится невозможно жарко – не вдохнуть. – Чонгук-а, – Чимин влажно облизывает его имя, перекатывает по языку, как фруктовую конфету – невозможно ласково и сладко, но Чонгук деревенеет, окаченный ледяным ужасом. – Долго мне еще притворяться спящим, пока ты догадаешься пойти дальше? Если Чонгук и думает что-то в этот момент, когда смысл этих слов в полной ясности доходит до его затуманенного мозга, то эти мысли вряд ли можно выразить человеческим языком. Чонгук не думает – он толкает Чимина на спину и нависает сверху, с головой накрывая их одеялом. Темнота скрывает шальную улыбку на губах Чимина, но не скрывает подрагивающего желания в его прикосновениях, когда он путается пальцами в волосах Чонгука и тянет его к себе, ближе, совсем близко, в точку невозврата, где их дыхание сливается в один долгий, влажный вздох перед поцелуем. Чимин оказывается именно таким, каким Чонгук представлял его каждую ночь перед сном: податливым, нежным, игривым, смеющимся. Он громко вздыхает и поджимает покрасневшие губы, когда Чонгук наконец-то впивается в его шею голодными, хищными поцелуями; он смеется, растягивая последний вздох в стон, когда Чонгук кусает его и слепо зализывает невидимый в темноте укус. Чонгук ненавидит темноту, ненавидит одеяло, ненавидит одежду и все остальное, что отделяет его от желания владеть Чимином целиком и полностью. Чонгук резко тянет вниз воротник футболки, покрывая тонкие ключицы горячими, влажными поцелуями, и почти рычит, когда Чимин возбужденно скулит: «Сними ее, сними скорее». Это плохо кончится. Чем больше Чимин ему позволяет, тем более жадным становится Чонгук. Он сдирает с Чимина футболку и до боли сжимает пальцами теплые от смущения щеки. – Смотри только на меня, слышишь? – горячо и мокро шепчет Чонгук прямо в чужие губы, припечатывая просьбу-приказ поцелуем. – Только на меня, – повторяет он и дожидается кивка. Ему становится дурно от того, какими темными, блестящими глазами смотрит на него Чимин. Ему становится дурно от того, как он облизывает губы и податливо выгибается вперед: делай со мной все, что захочешь. Ему становится хорошо до одури от мысли, что он и правда сделает это. Ноги Чимина ощущаются так приятно правильно на плечах Чонгука, что ему становится странно, что они не оказались тут раньше. Он чувствует, как за его ладонями, стягивающими шорты, по бедрами Чимина расползается дрожь, и это будит в Чонгуке гадкое желание поиздеваться, потянуть, довести до исступления и заставить молить – но он благоразумно решает отложить это на потом. – Я столько мечтал об этом, ты даже не представляешь, – голос Чонгука мажется горячим шепотом по обнаженной, чувствительной коже на внутренней стороне бедра. – Я так и знал, что ты из этих, – хрипло смеется Чимин откуда-то сверху. Чонгук вскидывает голову и щурится хищно. – Из каких это «из этих»? – Из любителей поболтать. – О? – Чонгук не обижается. Он выгибает дугой бровь и склоняет голову ниже. Есть что-то до нежного развратное в том, чтобы разговаривать вот так, когда твое лицо находится прямо между его ног. – Возможно мне стоит чем-нибудь занять язык? Последние слова он почти не выговаривает, сразу прижимается горячим, мокрым языком к сомкнутому входу, и Чимин давится неначатой фразой, гнется податливой дугой. Чонгук вылизывает его так долго, что перестает чувствовать на языке вкус кожи: только хлюпающая слюна и ощутимо тяжелая, вязкая похоть. Чимин подталкивает его в затылок дрожащими пальцами, и Чонгук готов кончить только от того, как ломается и звенит его стон, когда он входит в него языком. Чимин смотрит – он ведь пообещал смотреть – и вид взъерошенного, возбужденного Чонгука, с мокрыми от слюны губами, который отрывается для вдоха и впивается в его лицо голодным, но удивительно нежным взглядом надолго остается где-то в голове, разноцветными пятнами под закрытыми веками. – Чонгук… достаточно, пожалуйста… я растянут, – шепчет Чимин сбивчиво и как будто смущенно, проглатывая слоги. Чонгук медленно облизывает губы и тяжелой тенью нависает сверху. – Зачем? Вопрос припечатывает, оглушает, Чимин сжимается под ним испуганно и возбужденно. Мажет глазами по лицу Чонгука и улыбается нервно – куда вдруг подевался его маленький Гуки, который краснеет от объятий на публике. – Зачем? – Чонгук цепляет пальцами подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. Взгляд тяжелый, темный, нетерпеливый – за секунду от срыва. – Потому что я хотел… я думал, – Чимин вдруг начинает смеяться, запрокинув голову, и от этого смеха у Чонгука все внутри туго стягивается в возбужденный узел. – Ты же знаешь зачем, чего спрашиваешь! – Скажи, – Чонгук склоняется ниже, прижимается к губам, ревниво ловит каждое слово. – Хотел, чтобы ты меня трахнул, – с вызовом отвечает Чимин и целует первым, оставаясь победителем даже в клетке из рук. Чимин и правда оказывается растянут, но этого все равно мало, это все равно тесно и горячо, и заставляет Чонгука до боли стиснуть зубы. Внутри так хорошо, что от возбуждения сводит скулы, и Чонгук старается двигаться медленно, но нога Чимина настойчиво жмет на спину, и не подчиниться ей кажется кощунством. Чонгук выдыхает только тогда, когда вжимается бедрами в ягодицы Чимина, заполняя его полностью. – Ты такой узкий, – бормочет Чонгук где-то у уха между мокрыми поцелуями, – я сейчас с ума сойду. – Сойди, – пьяно бросает Чимин. И Чонгук сходит – совершенно сходит с ума, теряет себя и остатки здравого смысла где-то в хаотичных, резких толчках; в разнузданых, пьяных стонах Чимина. Он закатывает глаза, и Чонгук захлебывается удовольствием от мысли, что ему так хорошо под ним. Чонгук сходит с ума, когда Чимин хватается за его плечи нервно и будто испуганно, царапая ногтями смуглую кожу. Чонгуку до смерти важно, чтобы Чимин кончил первым. Ему важно видеть, с усилием напрягая глаза в полумраке, как лицо Чимина искажается от удовольствия, как он машинально облизывает пересохшие губы и мучительно открывает заалевший искусанный рот в хриплом стоне наслаждения, когда Чонгук сминает пальцами его бедра и толкается глубоко, на всю длину. И он перестает дышать, когда Чимин дергается и выгибается под ним, бьется в нахлынувшем удовольствии и срывается со стона на долгий, жалобный всхлип. Чонгуку для разрядки хватает нескольких движений и парочки сцелованных с щек Чимина слез. ** Чонгук просыпается с чувством приятной тяжести во всем теле: Чимин лежит рядом, растянувшись на нем неподъемным пластом, и в его безмятежном лице нет ни намека на прошлую ночь. Но сердце Чонгука упруго стукается о горло, когда он опускает взгляд ниже, на расцвеченную засосами шею. Он осторожно касается одного особенного яркого пальцами, прочерчивает свой вчерашний путь по шее к плечу – вот здесь ему особенно сильно понравилось целовать. – Ты теперь всегда собираешься приставать ко мне спящему? – насмешливо шепчет Чимин, не открывая глаз, и Чонгук резко отрывает руку. Иногда у него и правда такое чувство, что Чимин над ним издевается.