The only one

             Валентино быстрым шагом проследовал в свой кабинет, краешком сознания отметив несколько ошарашенно-диковатый взгляд секретарши, окативший его  красно-золотистым, пересыпающимся как зёрнышки удивлением.       Распрощавшись с жизнью и обретя столь неожиданное посмертие, он ещё долго путал обоняние с осязанием и вкус со зрительными образами — настолько изменились его органы чувств. Смерть вывернула наизнанку восприятие картины мира — во всех смыслах.       Не только чувствительные усики насекомого на голове, но каждая подушечка на пальцах была покрыта крошечными ворсинками, играющими роль множества глаз, множества носов, множества языков. Когда он уставал ощущать, то мог натянуть перчатки и спрятать усики под шляпу, но куча чужих судеб и множество дел, которыми он жонглировал, как разномастными камушками, всегда оставались с ним. Он помнил их все — вслепую, на запах и на ощупь. Часть всегда находилась в полёте, часть тасовалась в руках, часть ожидала минуты славы в карманах. Когда-то ему было достаточно двух рук, теперь не доставало и четырех, и только эти камни порой не давали стать слишком лёгким, оторваться от земли — и потерять себя. Увы, они же своим весом грозили переломить ему спину.       Оплот секретарши остался позади. Валентино был целиком погружён в свои мысли и, плотно закрыв за собой дверь, тут же пожалел о своей невнимательности.       Свет был приглушён, и в его кабинете — в его дорогом, обитом нубуком из шкур пекари, кресле! — кто-то сидел. Глаза нервно сморгнули сами собой — на сидении, безумно приятном даже голому заду, во вполне обычной позе сидел он сам.       Никакой чужой запах не выдал явления незнакомца — а, значит, он или не пах вовсе, или пах в точности, как владелец кабинета. Валентино молча вздёрнул брови, сдерживая желание немедленно выдернуть с его кресла наглеца, напялившего не только его наряд, но и его шкуру.       Второй Валентино, издевательски упирающий подбородок в переплетённые пальцы верхних рук, чуть улыбнулся одними губами. Нижняя рука вкрадчиво пододвинула вперёд лежащую перед ним коричневую папку.       Валентино шагнул к столу, подтянул к себе папку и раскрыл. Единственный лист, отпечатанные на машинке скупые строчки. Имя, фамилия, краткая биография… его чёртова жизнь! Информация, которую никто не мог знать. И даже зная, не должен был совместить её с доном Валентино. Внезапный привет из очень далекого прошлого.       Валентино терпеть не мог напоминаний о прошлом. Пальцы согнули и чуть сжали уголок листа. Таким движением он прикуривал сигареты, если никто не успевал подобострастно поднести огонёк. Бумагу охватило неяркое бездымное пламя, и через мгновение от неё остался лишь прямоугольник серого пепла.       Незнакомец, с которым они делили один запах, не шевелился и тянул паузу.       — Ну? — Не выдержал Валентино. Появление в городе этого типа могло разъяснить кое-какие кривотолки и некоторую путаницу, в последнее время возникшую с поступающими в бухгалтерию чеками. С мафиозного босса никто и никогда не решался требовать денег напрямую, но были те, кто отваживался прислать счёт после его визита.       — Привет, братишка. — Шепнул двойник, и его интонации тоже были правильными, идентичными, как и голос. — Ты, конечно, не можешь меня помнить. Так что придётся просто поверить. И выслушать.       — Я слушаю. — С каплей недовольства отозвался Валентино. Краем глаза посмотрев на гораздо менее удобное кресло для посетителей, он остался стоять.       Валентино дубль два говорил ёмко и по существу. Общий смысл сводился к тому, что присутствие босса в двух местах одновременно — большая удача для любого бизнеса, особенно такого, какой заварил Валентино. И кто, как не он, может помочь.       Дон слушал не слишком внимательно, больше впитывая интонации, запахи, жесты и мимику пришельца, и всё никак не находил, к чему придраться. Идея выглядела заманчивой, как и возможность потрясти до глубины души мистера Вокса. На выражение плоского лица в тот момент, когда его принялись бы ублажать два Валентино, стоило посмотреть.       Идея подкупила бы его — если бы Валентино сам мог быть разом в двух телах и двух местах! Возможно ли делегировать часть своих дел тому, кого он видит впервые? Пересыпать в его карманы часть грёбаной гальки из своей памяти?       Он терпеть не мог делегировать.       Брат-близнец, отражение, долбаный доппельгангер — называй, как хочешь — закончил и улыбнулся чуть шире. Клык был подкрашен — вполне удачно подобранным колером — но именно пара молекул краски, попавших в воздух, стали тем самым различием, которое нащупывал Валентино.       — Да, это единственное. — Легко прочитал его мысли пришелец, кем бы он там себя ни считал. — Над этим надо поработать или не светить — и ни одна живая или мёртвая душа нас не различит.       За эту мысль Валентино ухватился и позволил себе рассеянно пройтись по кабинету. Ни одна душа?       Двойник терпеливо выдерживал паузу, давая время подумать.       Дон неторопливо повёл плечами и, демонстрируя пустые ладони, потянулся к селектору. Не встретив возражений, он нажал на клавишу и буркнул:       — Даста сюда, быстро. Пусть снимут с члена, если нужно.       Прежде чем он отпустил кнопку, секретарша успела утвердительно пискнуть.       — Твой ангелочек? — Спросил двойник, полностью скопировав его ироничные интонации. Валентино нахмурился. От ангелочка в Дасте была разве что улыбка, остальное точно шло от Лукавого. Дьяволёнок, обещающий райские и адские — какие пожелаешь — наслаждения.       — Трахнуть его вдвоём, чтобы попытался угадать? — Двойник сделал одобрительный недвусмысленный жест и по-свойски щёлкнул когтем по клыку. — Можем побрататься и так.       Незнакомец с чего-то решил, что любопытство и сомнительные родственные связи будут поставлены впереди здравого смысла? Он был слабее, иначе смог бы добиться всего сам, и они встретились совсем при других обстоятельствах. Решение уже было принято, Валентино просто хотел лишний раз убедиться.       — Проверим, пожалуй. — Сказал он и сделал приглашающий жест.       Двойник понятливо оторвал зад от его кресла и занял место с другого края стола, снова приняв знакомую позу. Следовало чаще менять свои привычки, чтобы не быть таким предсказуемым! Валентино придирчиво оглядел его, сорвал с головы шляпу и отшвырнул прочь. Пролетев по крутой дуге, она приземлилась точно на нижние клыки стоящего в углу чучела. Оставалось только спрятать мундштук — и сходство стало полным.       Не желая отзеркаливать позу пришельца — свою позу! — Валентино откинул полы роскошного облачения, чуть опёрся бедром о край столешницы, сунул нижние руки в карманы строгих брюк и ссутулил плечи.       Мгновения ожидания протекали в тишине. Отнюдь не уютной, но вовсе и не враждебной. Предвкушающей.       Даже мысль о Дасте настраивала на другой лад. Он целиком был как воспоминание о жизни, и внутри начинало свербеть что-то подзабытое, тянуть и жалить без конца, не давая сосредоточиться. Это бесило, выводило из себя, и хотелось порой придушить его — чтобы хоть на время потушить огонь в этих глазах, чтобы хоть на время вернуть спокойствие.       И Дасту тоже надо было напихивать больше камней в карманы его куцего пиджачка, потому что он забывался и терял себя особенно легко — в зеркальном лабиринте своей головы, в хитросплетениях химических соединений опиатов, амфетаминов, каннабиноидов и, разумеется, фенциклидина в своей крови.       Даже на перерывах в съемках он тайком смолил самокрутки с ядрёной смесью собственного изготовления — одну за другой. Его яркие разные глаза — словно окна в рай и ад на одном смазливом личике — быстро мутнели и затягивались мечтательной поволокой. Вся тина поднималась со дна взбаламученного озера, он переставал осознавать себя, а охрана прекрасно знала, когда следует отираться у гримёрок. Даст падал на колени перед любым едва привставшим хуем, потом сглатывал, утирался, портя макияж, вставал на ноги — и через минуту уже ничего не помнил. Валентино устал с этим бороться.       Энжел, встревоженный срочным вызовом, впорхнул в кабинет через полторы минуты, едва успев запахнуться в короткий полупрозрачный халатик. Входя в помещение, он всегда притормаживал и чуть переступал стройными ногами, осязая и обоняя окружение тончайшими чувствительными ворсинками на пушистых лодыжках.       Маленькое средоточие греха, слияние запретного плода и яблока раздора, глупо разменивающее свои таланты на мелочи! Оружие массового поражения, приносящее столько проблем и дарующее столько удовольствий!       От Даста пахло умопомрачительно — клубничным лубрикантом, разогретой в лучах софитов выделанной кожей, чужим потом и чужим желанием. Запахи были осязаемы, их можно было набрать в ладони и вылепить контуры выгнутой изнемогающей похоти. И Валентино, и его двойник одинаково жадно расправили все органы чувств, дегустируя волшебный коктейль.       Изнанкой этих запахов, бледно-розовыми мазками и завитками, по воздуху тянулись уже более изысканные ароматы — воздушной сахарной ваты с бродячей ярмарки и амстердамских кексиков-брауни, начинённых марихуаной. Рот наполнялся слюной от фантомного ощущения жжёного сахара на языке.       Этот камушек — отполированный до гладкости, чуть мыльный на ощупь, полупрозрачный с белёсыми завихрениями в глубине — Валентино не любил надолго выпускать из рук. Он был как пуля со смещённым центром тяжести, норовя при первой возможности вывернуться из пальцев и полететь в непредсказуемом направлении.       Если сейчас он запнётся, если обведёт обоих недоумевающим взглядом… Энжел безошибочно и всем телом повернулся к Валентино, на мгновение вскинул глаза и тут же потупился:       — Я тут, босс.       Думая, что проштрафился, Даст всегда вёл себя так — по-детски оттопыривал верхнюю губу, натягивал на зубы и начинал неохотно бубнить сквозь неё, пряча глаза.       Энжел упрямо пялился в пол, оба Валентино смотрели на него неотрывно, и движение одной-единственной руки осталось никем не замеченным. Сухо и коротко хлестнул выстрел. Мгновение ничего не происходило, а потом у долговязого пришельца подломились ноги. Тело рухнуло на колени и медленно завалилось набок, разметав меха. По комнате, смешиваясь с принесёнными Дастом волнующими ароматами, растеклись новые — выгоревшего пороха и пролитой крови. Гремучая смесь стала ещё притягательней, искушение распластать податливое тело прямо по двери — или по забрызганным кровью мехам — было велико. Безотказный Даст извивался бы под боссом, бился, норовя сделать больно обоим, и при этом подмахивал, как бешеный.       Энжел нетерпеливо переступил, приблизившись на толщину волоска. Верхние руки уже зазывно легли на слабо затянутый пояс халата, нижние украдкой поглаживали бёдра. Он так жаждал и так боялся наказания, что на свежий труп с вывороченными мозгами ему было наплевать. Блядская натура требовала получить своё, уползти раздавленным и удовлетворённым, зализать раны — и снова вернуться за продолжением. Это всегда было сильнее него.       Искушение было велико, но Валентино, избавившись от одной проблемы, только что создал себе другую, и её следовало устранить. Он шепнул, до неслышной уху басовитой вибрации понизив голос:       — Это всё. Возвращайся к делам.       Даст повёл глазами, с разочарованием и облегчением отводя взгляд куда-то в дальний от происходящего угол, и попятился к дверям. Узость щели, в которую он просочился, спеша ускользнуть прочь, не могла не восхищать.       Выждав пару мгновений, пока развеивался шлейф запахов, Валентино сунул слишком маленький для его руки однозарядный пистолет в карман. Всё же иногда от огнестрела был толк! Потом он распахнул дверцы огромного дубового шкафа, вынул из недр сравнительно небольшой сундук — герметичный, свинцовый, усиленный коваными полосами — раскрыл его и принялся упаковывать внутрь безвольное тело, сноровисто действуя всеми четырьмя руками. Захрустели кости и суставы. Последним аккордом он смял своё-чужое мёртвое лицо, сдирая кожу с костей, и захлопнул крышку. Лязгнули замки.       Этот камень великоват и неудобен для жонглирования. Интересно было посмотреть на себя со стороны — но одного раза более чем достаточно. Конечно, из такого иссиня-чёрного обсидиана с острыми режущими кромками можно было бы выточить неплохой кинжал — но затраты времени и его ломкость того не стоили.       Валентино не стал пробовать на вкус близнеца-доппельгангера, брезгливо обтёр затянутые в перчатки руки и бросил смятые салфетки в натёкшую лужицу крови, уже начавшую впитываться в хищный, быстро отращивающий свежий ворс ковёр.       Он столько раз проделывал это, когда только начинал. Столько лет назад! Тряхнет стариной и, как прежде, спустится к Стиксу сам. И как можно быстрее, пока содержимое ноши не принялось выть и биться внутри.       Вода глушит звуки. Вода хранит тайны.       Выудив мундштук, Валентино деловито пристроил в него сигарету и, сжав кончик двумя пальцами, прикурил. Затяжка — и пришло чувство удовлетворения, пусть дело и было сделано пока только наполовину. Дымное кольцо медленно поднималось к потолку, и он запрокинул голову, наблюдая и наслаждаясь. Размеренные слова пришли сами собой:       — Валентино может быть только один.