Игрушка

В этом здании нет ни окон, ни дверей. Ко тьме, разлитой по углам зловонием, ещё не убранными пятнами крови и обглоданными чьими-то останками, многие из персонала привыкли. Они видели вещи и похуже. Когда одного ребёнка раздавило давлением, лужу от тела убирали почти неделю. Порфирные разводы намертво втёрлись в бетонные стены. Каждый входящих встречал следы ладоней, бездумные пятна от лиц и пальцев прежде, чем умереть среди них. Виктор больше всего любил казнить именно там. Когда человек рвал волосы, сползающие клоками оторванной кожи и кусками плоти, царапал, рвал веки и лицо порой отсутствующими на пальцах ногтями, продавливая глазницы до рвотной каши. Лишь когда органы разлетались из всех щелей, а тело замертво опадало на пол, машина отключалась. Врачей тошнило, кто-то даже отказывался заходить внутрь, поэтому Виктор сам спускался туда и переворачивал тело, прежде чем в резиновых перчатках вытянуть желудок до конца. Он считал это забавным. Когда же становилось скучнее, Виктор развлекался по-особенному. Пока другие работники и охрана выбирали женщин покрасивее, чтобы лишить достоинства, чести и отрахать, как последних шлюх на глазах их детей или мужей, Виктор получал удовольствие от иного. Он резал их живьём — любых, уродливых или миловидных — наслаждаясь истошными криками, взглядом осознанного бессилия и медленно вытягивал кишку за кишкой, изучая реакцию. Либо лишал частей рук и ног, со смехом представляя другим работникам, как ещё неделю назад женщина под номером «03456», теперь уже выглядела как несуразное нечто, с трудом передвигаясь культяпками оставшихся до локтей рук и бёдер. Многие считали, что, может, сердце у Виктора есть. Когда после всех страданий над жалкой женщиной — проткнутой иголкой глазницы, вырванных с кожей головы волос и пересаженного животного сердца, — он простодушно улыбался, отправляя её на расстрел. Но также он улыбался и детям, протягивая конфеты со сладким порошком и поглаживая по волосам, чтобы на следующий день, с лёгким удовлетворением заключить: «эксперимент успешен. Умерли все!». Так и поняли, детей Виктор ненавидел особенно. Поэтому предпочитал играться с телами мужчин и женщин, оттягивая до последнего эксперимент по совмещению тел. И раздражительно прикусывал губу, когда сшитые меж собой объекты выживали дольше ожидаемого, тупые звериные выкидыши. Но самым любим развлечением Виктора было то, о чём не знал никто. Все только слышали искренний хохот, когда он покидал кабинет «066» и видели полные возбужденного азарта глаза. Входить же туда не допускалось даже главврачам. Изнутри никогда не сходил запах гнилого смрада и сырой, пропитанной мёртвой кровью, плоти. Виктор сам выводил личинок, выбрасывал кости, но крысы появлялись почти на каждую их встречу, как вестники плохого или чумы. К слову, о ней. — Как себя чувствуешь? Ох, вижу твоё тело просто замечательно. Виктор щелчком запирает дверь сразу на пять замков механизма и надевает перчатки. После вступает дальше, эхом каблуков рушая тишину. Он приближается медленно, с детским трепетом изучает фигуру во тьме и опускает взгляд на миску прокисшего молока, возле которой уже собрались сгустки личинок и тараканов. Виктор садится на корточки, отгоняет всех рукой, отряхивая и кривится от запаха. Затем подбирает заплесневелый кусок булки, из которого выедает свой путь жирная крыса. — Ты опять ничего не ел, — он брезгливо хватает крысу за хвост, вертит как хочет и отбрасывает со всей силы в стену. Раздаётся отвратительный шлёпок и последующий писк. От этого звука мужчина напротив кривится и отворачивается, тяжело дыша. Но Виктор успевает ухватиться за его подбородок. — Распространение идёт хорошо, — и ведёт пальцами по гниющей заживо, почти сиреневой, чернеющей день за днём, кожи, цепляет немного ногтём, — я бы сказал, замечательно. Каждому из здешних выдан лишь номер, не значащих ничего — даже порядок их смерти. Просто безжалостное напоминание о том, сколько людей тут было до вас. Но на одежде игрушки Виктора выведено всего одно слово. Человек без имени, без номера, без жизни и смерти — «Мистерион». Его Виктор нашел ещё в начале своей карьеры. Жалким врачом, что просматривал в пробирки бактерии и вводил яды с гноем в вены будущих мертвецов. И Мистерион был одним из них. Виктор искренне был удивлён, когда сообщили, что кто-то из вынесенных уже давно «брёвен» не мёртв. Трупы, останки всегда выносили только задокументировав смерть и на бумагах тоже значилось: «Ввод яда «04». Реакция пошла незамедлительно. Вскрытие через час показало, что смерть наступила за пятнадцать минут». А затем он с удивлением рассматривал уже знакомое с инъекции лицо, касался рваного шрама на грубой груди — вертикального, высеченного его же скальпелем, и с безумным удовольствием кусал губы. Невозможно. Такого не может быть. Великолепно. Он закрыл лицо ладонями и в голос рассмеялся. А на следующий день отдал вместо него другого. А после ставил на нём опыты каждые дни, недели и месяцы. Виктор наблюдал за тем, как кожа Мистериона регенерировала, срастаясь с пришитой частью чужой конечности или как его разрывало на испытаниях оружия, а затем органы срастались сами за день. Он был свидетелем перерождения от яда, малярии, чумы. Никто не знал о нём. На то он и Мистерион — личная игрушка Виктора Хаоса, не способная его ранить, отказаться или остановить эти мучения. Ему даже не требовались цепи или введение препаратов и угрозы, как другим. Он мог только глядеть распухшими от лопнувших капилляров глазами и податливо отвечать на все вопросы. Иногда Виктор лечил его раньше, чем тот умирал окончательно. Не из жалости — лишь выяснить, возможно ли это. И в этот раз тоже принёс с собой шприц, наполненный инъекцией против чумы. Но так и не достал. Его Мистериону это всё равно бы не помогло. Тот умирал щекой на его ладони, сгнивая заживо и без остатка. Виктор вновь чувствовал это — всплеск чувств, как кровь вскипала пред глазами — безумное вожделение. И усмехнулся, коснувшись обесцвеченных губ, срывая последний вздох, и затем просто ушёл, хлопнув дверью. На следующий день Виктор вернулся поздно ночью с верёвкой в руках. Мистерион позволил себя раздеть и связать, с нечитаемым выражением лица наблюдая за раскрасневшимся от чувств Виктором с до мерзкого тяжёлым придыханием. А затем тот поймал его взгляд и притянулся, касаясь губ. Это не был поцелуй. Лишь доминирование, рваные укусы как у животного и развратная исповедь безумца. Он стянул верёвки на шее Мистериона, не оставляя и немного места для вдоха. А затем отстранился и, хихикая, произнёс: — Эксперимент 37: в какой момент ты умрёшь от удушья в возбужденном состоянии? Мистерион шумно выдохнул, прежде чем его рот заполнил чужой член. Виктор, не медля, вошёл до самого горла, ухватившись за загривок и подтолкнул его дальше. С выражением исступлённой похоти. — Только не испачкай меня. Мистерион проглотил рвоту со слюной, как смог. Душную, стылую комнату заполнил писк собравшихся по углам крыс, что наблюдали, лупя своими тупыми глазёнками и всхлипы со сдавленным хрипамом. Виктор горячо дышал. Его покрасневшее лицо отражалось мутной плёнкой от слёз пред взглядом Мистериона. Тот давился с каждым рваным движением, пока щёки царапали, а ртом, им самим безжалостно пользовались. — Тебе нравится, как я выгляжу сейчас? — издевательски рассмеялся Виктор. Он и так знал ответ, издав глухой стон, толкаясь ещё раз. — Твой рот так хорош в моём обслуживании. Даже у местных шлюх не настолько, уверен. Он сдавил сильнее верёвку. Виктор вышел в последний момент, коснулся себя несколько раз ладонью и вновь вставил, заставляя давиться собственной спермой. Не отпускал, сжимая до синяков кожу, а затем ухватился за волосы и притянул. — С каждым разом ты становишься только выносливее. На твоём месте любой другой бы уже сдох. Виктор приоткрыл его рот, оглядев ряды спиленных под чистую зубов и пришитый к низу язык, по которому стекала белёсая жидкость. Его улыбка бесстыдно расширилась, почти доходя до ушей. Виктор касался уже стоявшего члена Мистериона. Вёл пальцами и играл, шепча что-то про обрезание, как у евреев прежде, чем коснуться скальпелем кожи на груди, скользя, разрезая. Он сделал лишь небольшую рану, пуская и размазывая кровь по соскам, растирая по члену. Бледное лицо Мистериона не отражало ничего. Он еле дышал через нос, когда рот заткнули пальцы, заставляя слизать себя в крови. Виктор помедлил и вставил его член в себя, рассмеялся, притягивая Мистериона за волосы. — Посмотрим, сколько ты выдержишь теперь, игрушка моя, — а затем поцеловал, нещадный взяв темп. Верёвка тянулась по шее Кенни, резала до ран, крови и с каждым толчком хрипы становились всё тише. Виктор стонал, заглушая каждый из них — кричал в голос от чувств и удовольствия, расковыряв рану на груди Мистериона, вставляя пальцы и слизывая кровь. Он кончал в сумасшедшей агонии эйфории. Сжимая обеими руками шею Мистериона и начинал заново, наполняя себя семенем. Царапал кожу на кадыке и кусал губу, в безумии шепча о том, кому принадлежит его игрушка. И кончил вновь, наполненный и удовлетворённый. Лицо и тело были пропитаны кровью, подобно ладоням, а зрачки тонкими сужёнными линиями направлены в никуда. Он слизал остатки крови с семенем с пальцев и потянулся к карману, нащупав часы. — Час и сорок семь минут. Секунды, думаю, двадцать три. Записал позже Виктор и слез с мёртвого тела — ещё тёплого, со струящейся кровью и пеной изо рта. А после наклонился, касаясь уголка губ. — Люби меня и дальше, моя глупая игрушка. Виктор покинул камеру и это стало их последней встречей. Он знал это давно, изначально и до этого дня, а когда всё обнаружилось и всплыло, то лично растрелял каждого из оставшихся номерных тварей и врачей, а остальные пустили газ и выстрелили себе в голову или приняли цианид. Тупые идиоты. Из всех них только он остался, провожая здание в горящем фейерверке крови. Виктор никогда ни о чём не жалел. Напевал песню о яблоках и вспоминал тот вечер, покидая навсегда это место, полное чудных воспоминаний.

***

В аэропорту было не вдохнуть. Везде пахло — душными одеколонами, потом и людским смрадом. Виктор поморщился в очередной раз и приложил носовой платок к носу, набирая короткое сообщение бывшей жене. — Леопольд Стотч! Крикнули из-за стола. Виктор не дописал и поспешил подняться, накинув сумку на плечо, а телефон забросив в карман. — Я! — он помахал рукой и приблизился, протянув потрёпанный паспорт. Женщина кинула беглый взгляд, проверяя документы и внесла какие-то правки прежде, чем вернуть. — Хорошо, Мистер Стотч, вам въезд в Аргентину разрешён. Ваш рейс через полчаса. Она поставила печать и роспись, а затем протянула загранпаспорт. Виктор галантно улыбнулся и отсалютировал женщине пальцами, покидая стол. Внутри, когда Виктор взглянул, отображался он сам — заметно постаревший, с редкой сединой, хотя и сорока ещё не было и с возросшими над губой усами. За эти восемь лет жизнь тебя нехило потрепала, Профессор Виктор Хаос? Он усмехнулся таким невесёлым мыслям и поспешил убрать документы, чтобы вернуться к самолёту и не опоздать на свой рейс. Не то чтобы дома его хоть кто-то ждал, кроме новой, далёкой от прошлого жизни. — Виктор? Похолодело. Внутри стянулось тугим узлом от позвоночника до желудка, будто змеёй. И на плечо упала рука, а за ней возникло и лицо. — Вы… ошиблись. — Моё имя Кенни МакКормик, — чужое лицо расплылось в улыбке — широкой, эйфорически безумной. — Думаю, ты меня не узнаёшь из-за голоса. На Виктора взглянули два аметистовых глаза. — Я скучал по своей игрушке.