Часть 1
2 августа 2023 г., 21:12
No maker made me Everything I believed has died so silently Now I live on a wire chasing shadows My mind is tired But my heart's too stubborn to let go No maker made me (IAMX)
Это Эдо Тенсей. Они мертвы, воссозданы из пыли и праха, и всё, что они сбой представляют, это лишь оболочка, второй кожей окутавшая принесённого в жертву… а они — мертвы, не чувствуют ни боли, ни страха, они более чем бесконечны в таком существовании. И пускай они ходят по земле, видят и слышат, и даже осязают этот мир, то, что они чувствуют, отличается от того, что присуще живым. Краски невозможно серы, свет тусклый, и на глазах пелена праха, а звуки проходят насквозь это бессмертное, неуязвимое и такое ненастоящее тело, холод и жар — неотличимы друг от друга. Звуки битвы, дрожь от ударов, пропущенных и нанесённых, боль и вкус собственной крови, и всё то, что он любил в сражении с сильным противником… с тем единственным, кого таковым признавал — всё это изуродовано и извращено Нечестивым Воскрешением. Это Эдо Тенсей. И всё же, вероятно, в них немного больше от живых, чем положено иметь воскрешённым мертвецам… — Мне надоело ждать! Хаширама! Он сама воплощённая ярость, выдержанная и холодная, как его цвет Сусаноо, и такая же всеобъемлющая. Если бы ненависть и алчность имели форму… у них бы были его глаза. Он никогда не признавал полутонов. Он должен иметь всё — или ничего, он всегда хотел всего и сразу, и продвижение маленькими твёрдыми шажками его не устраивало. Воистину, он совершенно ужасен… Но в том есть своеобразная прелесть — уверенность, что этот проклятый ублюдок никогда не остановится, никогда не сдастся… восстанет даже из могилы!.. потому что там, где есть воля, найдётся и путь. Потому что ему нужно всё — или ничего. И это тоже можно толковать по-разному. Например, что его свирепая воля разрушит всё иное, что не покорится, потому что оно, несогласное с его превосходством и его правдой, ему просто не нужно. А последствия… он был убеждён, что справится с этим, сможет контролировать, что на сей раз у него достанет на это сил, ведь терять больше нечего и осталось только идти вперёд, не оглядываясь, ибо не на что там смотреть. И всё, что оказалось за пределами его планов и его стратегий, вдруг стало абсолютно неважным, несущественным. Пыль и прах. Ведь тот, кто стремится к великой цели, уже не думает ни о себе, ни о ком-то другом… особенно если поставил её выше всего остального. Так что необходимо нечто большее, чем банальная смерть, чтобы изменить его. Не то, чтобы никто не пытался — просто подвинуть гору собственными руками и то кажется проще. В его присутствии пылает всё, даже воздух — вновь полыхает жаждой битвы, жаждой мести, жадной порочной страстью разрушений… горят даже чувства одним плотным коконом. В том его необъяснимая совершенная красота, не требующая никаких улучшений. Та, которую можно лицезреть в ярко вспыхнувшей во тьме лучине, чей образ высекает на сетчатке жаркое пламя, за несколько секунд сжигающее щепу до угля и прожорливо облизывающее её до самых пальцев… Та, что таится в бушующей огненной стихии, пожирающей леса и долы и оставляющей на земле проплешины пепельных шрамов, которую ничто не способно перебороть, ужасающей, но завораживающей одним своим видом… Простой человек бессилен перед этим неугасимым свирепым и всепоглощающим пламенем и неизбежно будет покорён, охвачен им с ног до головы. Потому что ему нужно всё — всё, что ты способен ему дать. Как же поздно ты понял это — когда уже пылал сам. Его огонь закалил тебя, точно клинок, и мягкая податливая форма стала сокрушающей: "Будь то мой сын… брат… или даже самый близкий…" Он — та страсть, что жаром терзала твоё нутро, покрывая саднящими рубцами душу и тело. То сильное чувство, едва управляемое рассудком, что раз за разом заставляло, обжигаясь, тянуть к нему руки, будто к живительному огню, который неизменно есть и будет источником многих теней. Ведь ты не раз задумывался: не будь его в твоей жизни, не повстречай ты его на своём пути, хватило бы тебе решимости также твёрдо стоять на своих убеждениях?.. ведь то были его слова. Как глоток свежего воздуха… слова, что толкнули мысли вперёд и выстлали мечте дорогу. Он был тебе соперником — и он был убийцей; впрочем, как ты… безгрешных в те времена просто не существовало. Он был твоим близким другом и соратником… и, что важнее, он всегда был тебе необходим — был тобой желанным, как нечто абсолютно недостижимое. Ты полагал, что не справишься без него — как не совладаешь и с ним. И то, и другое в итоге оказалось ложью. Но правда в том, что было время, когда он разорвал тебя на части…***
В то время, когда со скалы открывался радующий взгляд и душу вид только-только строящейся деревни: девственный лес в низине постепенно редел, прорехи зарастали новыми домами, из него же построенными, и плавным изгибом пролегла излучина мощёной дороги, точно наградная лента, а по ней потянулись первые повозки… В то время врат, претворяющих её, ещё не было и в помине. Селение разрасталось с ужасающей скоростью, присоединялись новые кланы, возникали новые проблемы, и всё это требовало внимания. И тот, которого позже прозовут Богом Шиноби, ловил носом окуньков над очередным планом дальнейшей застройки, представленным аж в трёх свитках, над которым уже потрудился Тобирама, а теперь его старший брат пытался хотя бы не заснуть. Хаширама, сонно подпирая щеку кулаком, другой рукой растянул свиток и без особо энтузиазма по диагонали вчитался в мелкие иероглифы, почти отчаявшись вникнуть во всё это. На уставшую голову думалось исключительно плохо. Руководство так утомляет, да кланом управлять проще, чем всем этим… у "этого" ещё даже названия не было. Нечто большее, чем клан, целая деревня, одно общество и множество людей, разделяющих одинаковые идеи и идеалы. Ну, по большей части. И это не сон, уже не просто глупая детская мечта. И поэтому, как бы не было утомительно, это всё равно было чертовски хорошо. Вот только глаза уже слипались от этой "радости". Хаширама вздохнул, уронив на стол руку со свитком, и всего на мгновение смежив веки, как в ту же секунду раздался стук по раме сёдзи — как ему почудилось, почему-то осуждающий, мол, нечего спать, когда работа не сделана. Стук повторился, а затем лёгкая бамбуковая перегородка поехала в сторону, стукнувшись уже о стену. Хаширама оперся на руки и запрокинул голову, откидываясь назад, не вставая, и расплылся в улыбке, с приятным удивлением опознав позднего гостя. Даже почти ночного. Луна взобралась на тёмное небо, и вечер плавно перетёк в ночь, а толстые свечи прогорели больше чем наполовину. — Мадара. Он даже не поздоровался, молча вошёл, мягко и неслышно ступая босыми ногами — ни на пороге, ни в коридоре не скрипнула ни одна половица, — и задвинул за собой створку сёдзи. Локтём, ибо обе руки были заняты: в одной он держал за повязанную вокруг горлышка верёвочку знатную пузатую бутыль, заткнутую пробкой, а в ладони другой — две лаковые чашки. — Будешь? — Спрашиваешь! — Хаширама ловко перекувырнулся на живот, умудрившись не задеть коленями столик, развернулся и сел к окну боком, сложив ноги, и поспешно сдвинул все бумаги в сторону, освобождая большую часть стола. А затем приглашающе похлопал ладонью рядом с собой, услужливо подстелив подушечку. Пробка поддалась с усилием. Усевшись на предложенное место, Мадара с нарочитым безразличием глянул в приоткрытое окно и рассеянно почесал кончик носа, явно думая о чём-то своём. В подобные моменты особой задумчивости у него всегда становилось такое отрешённое выражение лица, как у стряпухи, ахнувшей об пол целую кадушку яиц и ещё не начавшей причитать, но уже осознавшей безысходность бытия. Он принял одну из чашек, подставляя под горлышко, в качестве ответной любезности наполнил ту, что в руках Хаширамы, и в безмолвном жесте чуть качнул вверх, сразу же опрокинув в себя. — Что-то случилось? — Мне-то откуда знать? — Мадара лишь пожал плечами, устроив руку на согнутом колене. И эдак ненавязчиво обратил взгляд на расстеленные в углу стола бумаги. Хаширама рассмеялся, получилось даже слишком громко для столь позднего времени. — Аха, ладно, я понял, сейчас исправлю. Что думаешь вот об этом? Мадара заглянул в свиток, быстро скользнув по нему взглядом, едва ли прочитывая половину, и насмешливо фыркнул: — Почерк у твоего брата такой же, как он сам. — Это какой же? — Скачет туда-сюда… дай-ка. Ему всегда нравилось обсуждать насущные дела селения с Мадарой, хотя тот принимал возмутительно мало непосредственного участия и почти никогда не предлагал что-то сам. Почему-то его всегда нужно было об этом спрашивать, просить помощи или совета, словно это было какое-то неписаное правило или ритуал умасливания безмерной гордости Учиха. Сенджу только смеялся, по одному ему ведомым причинам там, где другим чудилось высокомерие и презрение, находя мнительные и нерешительные, робкие колебания. Воистину, лишь он и мог вообразить себе, что этот жуткий человек может быть застенчивым — и не сильно погрешил против истины, кстати. Вспомнив об этом, Хаширама захихикал, разливая очередную порцию выпивки, и горлышко заплясало над чашкой. — Что? — Мадара опасно прищурился. Он так и не избавился от этой привычки, хотя напрягать глаза уже не было нужды, и теперь это действие приобрело угрожающий характер. Само собой, морщины под глазами от того становились лишь глубже. — Да вот думаю, с этим надо что-то делать. С твоей чёлкой. — Теперь тебе моя чёлка не нравится? — Да потому что она ужасна! На кой она тебе такая длинная на пол-лица? Из-за неё ты кажешься страшным и вечно злым. Детей пугаешь. — Слушай, ты!.. Эй! — Хаширама бесцеремонно протянул руку и приподнял длинную прядку, закрывающую его правый глаз. Мадара легко мог бы перехватить наглые пальцы, но предпочёл просто отшатнуться и предупреждающе наставил на мужчину указательный палец, при том едва не расплескав сакэ. Мутноватая жидкость качнулась вровень с краями чашки. — Дёргай свои тараканьи усики! — огрызнулся Мадара. — Чего? Он показал, чего, демонстративно отхватив тонкую прядку надо лбом. Две точно такие же обрамляли лицо Хаширамы по бокам, придавая ему донельзя одухотворённый вид, прочая масса волос была по обыкновению убрана за спину. — Да они сами выпадают, даже из-под повязки, что мне их, обрезать под корень?! — Да-да, конечно, — фыркнул Мадара, разглядывая что-то на дне чашки, затем скосил взгляд на Хашираму, на задравшиеся до самых колен широченные штанины и с усмешкой добавил: — Хотя настоящий ужас — это твои штаны. — Нормальные у меня штаны… — пробурчал Хаширама в ответ, чуть выставляя вперед нижнюю челюсть и делая странное, будто слегка оплывшее лицо, которое Мадара окрестил "депрессивной мордой". Не хватало только, чтобы обнял коленки, как в детстве, и понурил голову, окончательно надувшись. — Ага, до первого порыва ветра, который наденет эти тряпки тебе на голову… если прежде ты сам об них не запнёшься. И нечего корчить такую скорбную рожу, не сработает. — Да ты сам эксперт по скорбным рожам!.. слушай, ну почему Учихи вечно такие серьёзные, смурые и мрачные, как тучи? — А как разойдутся, сразу прекрасный денёк? — беззлобно рассмеялся Мадара. — Да ты ещё язва к тому же… — притворно вздохнул Хаширама, вновь наполняя чашки. Сакэ было превосходным, из тех, что кощунство подогревать, его аромат дразнил нос, как лёгкий ночной ветерок — кожу, и ночь тоже была превосходной, высыпавшие по тёмному небу звёзды — отчётливо различимы, а что ещё нужно, чтобы чувствовать себя также же хорошо?.. Мадара, поднося чашку к губам, сдержанно улыбнулся, будто читая его мысли. Он довольно редко улыбался, большей частью именно усмехался и скалился, но в последнее время всё чаще ехидничал и смеялся, почти как раньше, когда они оба были детьми и много времени проводили вместе. Вопреки всем ужасам войн, тогда почему-то было легче — легко "забыть" назвать свою или спросить чужую фамилию и сделать вид, что всё прекрасно и предельно просто. Что можно просто сложить печати, хлопнуть, топнуть и в раз выстроить деревню и мир во всем мире, а всякие там сметы, подробные планы, переговоры, соглашения и обеспечения вообще из другой оперы. Если бы он не щурил подслеповато глаза по привычке. Если бы не морщины на его лице. Если бы не смерть Изуны, чей призрак будто всё ещё витал в округе, давил на плечи, заставляя его виновато склонять голову… Всё действительно могло стать проще и легче. Иначе. Если бы. — Улыбайся так почаще. Глядишь, и девушки перестанут разбегаться. Ей богу, мне аж больно слушать, какой ты холодный и неприступный, и как страшно к тебе подойти… или ты нарочно? — Не нарочно. Мне… да не важно. — Ещё как важно! Сознавайся! Тебе ведь кто-то приглянулся, раз на прочих внимания не обращаешь. Я угадал? — Может быть, — уклончиво ответил Мадара, вновь неприятно щурясь, словно потревожил старую рану, а затем добавил: — Может, позже. Не сейчас. Ещё… слишком рано. — Почему это? По-моему, самое время! Знаешь, будет просто чертовски здорово, если наши дети будут вместе ходить в школу! Представляешь? Вот в эту самую! Ох, я это прям вижу, как наяву!.. — он запальчиво потыкал пальцем в сложенные в сторонку свитки. — А ты представляешь, сколько всего ещё нужно сделать, прежде чем это станет возможным?.. Хаширама закатил глаза, гораздо запальчивее и пьянее, чем чувствовал себя на самом деле, брякнул ребром ладони о стол. — О, чтоб тебя, Мадара! Опять ты об этом!.. — Ты первый начал. В любом случае, нечто подобное… я не могу. Пока не буду уверен, что в состоянии защитить… их. — Не только ты, — резко оборвал его Хаширама. И педантично поправил: — Мы. — Тебя это тоже касается. — В смысле? — В прямом. Поэтому что порой сила действительно решает всё. — Эти слова Мадара заглушил одним большим глотком. Досадливо сморщившись, Хаширама не стал с ним спорить, ибо знал, чем оно закончится, а портить этот вечер пустыми на его взгляд препираниями совсем не хотелось. — Какой же ты всё-таки… мнительный. Незачем сразу думать о плохом… война осталась в прошлом. Теперь всё иначе… и больше никто не умрёт… ведь ты сам так решил, пожав мне руку, и мы… На самом деле, у тебя она уже есть. Огромная, растущая с каждым днём, отчаянно нуждающаяся в тебе так же сильно, как и ты в ней… семья. Только ты этого ещё не видишь. — Чего ты там опять себе под нос бормочешь? — Ничего, так, — задумчиво протянул Хаширама, разглядывая тень Мадары, растелившуюся на полу. Она казалась очень… мягкой. Способной укрыть собой очень многое, защитить от чужих взоров и посяганий. — Идейка одна появилась. — И какая же? — Потом скажу. Сначала я должен её хорошенько и всесторонне обдумать. — Вот лучше не надо. — Почему это? — Потому что именно из-за твоего всестороннего обдумывания потом получается всевозможная странная и ультра-мега-непроизносимая ерунда. — Вовсе нет!.. И разговор вновь вильнул, уйдя в другую степь. Легко, как обрубить связку от ловушки. Это прекрасно работало, но только если Мадара сам не хотел продолжать и пускаться в полемику. — Тебе не хватит? — внезапно спросил Хаширама, заметив, что бледнокожий Мадара успел раскраснеться от выпитого. За время обсуждений будущего деревни и пригодных не только аристократам пыль в глаза пускать одёжек в бутыли сильно поубавилось. Теперь его щёки почти пылали, как при лихорадке, да и глаза так же горячечно блестели. В них, непроницаемо чёрных, вереницей ярких точек отражалось пламя свечей, заменяя собой томоэ, с той лишь разницей, что другого цвета. Мадара искоса, будто оценивающе глянул на него, тягуче вздохнул и залпом опустошил свою чашку, запрокинув голову. — Пожалуй, и впрямь должно хватить… — Хм? Вместо объяснений он вдруг резко подался вперёд и, ухватив Хашираму за плечи, опрокинул навзничь, ощутимо приложив лопатками и затылком об пол. Выроненная чашка заскакала по столу. Опешивший мужчина не успел даже возмутиться, что его так подло атаковали, разом вышибив воздух из груди, и впустую хватанул ртом, ощутив лишь чужое хмельное дыхание на своих губах. Затем же почувствовал, как их коснулись его губы — и замер, растерявшись ещё больше, боясь даже шевельнуться. — Мадара… — Заткнись! Когда он только появился, предлагая выпить, Хаширама сразу заметил, что его волосы ещё слегка влажные, как после онсэна, даже не успели встопорщиться, но не придал этому значения. Как и остальному внешнему виду, одежде… вместо привычной тёмно-синей мантии с высоким воротником — тонкое чёрное кимоно почти на голое тело, неплотно запахнутое, и он стянул обмотки, пришёл в сандалиях на босую ногу и без перчаток. Немного странно, необычно, но не сказать, что неприглядно — очень даже наоборот. Всё-таки было в нём нечто по-животному притягательное, такое хищное, дикое и опасное, что равным образом повергало в восторженный трепет и пугало до дрожи… до слабости в коленях. Это нечто порой в самый разгар схватки заставляло Хашираму чувствовать, что он просто не может позволить себе ему уступить, и он сам не знал, почему от этой мысли его трясло, как в ознобе, и больно дёргало в груди. Почти как сейчас. "Должно хватить…" Хаширама тут же догадался, чего должно хватить — решимости, изрядно окрепшей от алкоголя. Он мог поклясться, что Мадара уже был нетрезв, когда пришёл к нему… Его глаза были крепко закрыты, лишь веки чуть нервно подрагивали, пальцы от волнения стали холодными — зато дыхание и поцелуй оказались горячее некуда. И он действительно умел потрясающе целоваться, что неожиданно больно и неприятно царапнуло где-то внутри. В подростковые хвастливые заверения, насколько Мадара хорош в таких "сражениях", сложно было поверить, но ведь с тех пор сколько времени прошло… можно успеть мастерски поднатореть. Даже дважды — было бы с кем. Навалившись сверху, прижавшись всем телом и прижав его руки к татами, он целовал его, ощутимо вздрагивая от несколько неумелых, даже неуклюжих ответных действий. Но не стал удерживать, позволив самому решить это для себя. Краткое оцепенение схлынуло, как волна, прибрав с собой всякую неуверенность и сомнения "а следует ли?.." и оставив после себя только лёгкую пьяную сумятицу в сознании. Обняв Мадару в талии и обхватив затылок ладонью, не прерывая поцелуя, Хаширама перекатился и подмял его под себя, навис над ним, опершись на локоть. Однако тот почему-то сразу же отпрянул, дёрнулся в сторону и с силой толкнул мужчину в грудь ребром ладони, отпихивая. Хаширама недоуменно двинул бровями, но прежде чем спросил, в чём дело, Мадара сам ответил, усиленно смотря куда-то под стол. Длинная прядь иссиня-чёрных волос закрыла его лицо полностью. — Ненавижу, когда ты смотришь на меня так. Сверху вниз. — Но я… хм, ладно, как скажешь. — Он покорно сдвинулся в бок, увлекая за собой, напоследок позволил себе лишь одну вольность — убрал, наконец, эту раздражающую прядку с его лица, заправив за ухо. Оказавшись сверху, Мадара уселся Хашираме на бедра, стиснув коленями, и решительно взялся за пояски его дурацких штанов, раздражающих не меньше, чем кое-кого бесила чужая чёлка. Ну правда, с глубокими складками, длинные, что женская юбка, полный отстой… Заставив приподняться и сноровисто распутав узлы сзади, Мадара распахнул полы его нижней рубашки и упёрся ладонями в живот Хашираме, неспешно двинулся вверх и с явным самодовольством, хоть и не найдя ни единого следа от оставленных ран, ощупал. Склонился, касаясь губами. Не туго подвязанное кимоно разъехалось в стороны, поползло с одного плеча, собираясь складками по оголённому бедру, и Хаширама с неожиданным волнением, от которого бросило в жар, осознал, что мягкая шёлковая ткань действительно накинута на голое тело. Это оказалось безумно чувственно. Будоражило сильнее, чем самая откровенная нагота. Его волосы скользнули с плеч следом, укрыв пологом, коснулись чужой кожи, щекоча, — они всегда выглядели жёсткими, колкими, торчали, как острые наконечники. Всегда хотелось их потрогать, узнать, действительно ли они такие колючие или это лишь очередной морок… Но едва Хаширама приподнялся на локтях, как сразу же запрокинул голову с порывистым вдохом сквозь стиснутые зубы и едва сдержался, чтобы не охнуть в голос. У Мадары было такое сосредоточенное и вместе с тем невероятно довольное выражение лица, как будто он опасался нащупать там совсем другое и был приятно удивлён, сжав пальцами возбуждённый, постепенно твердеющий член прямо сквозь ткань фундоси. Всё-таки, он заметно нервничал, надо думать, как раз по этому поводу, но реакция Хаширамы его успокоила. Он вновь склонился, целуя напряжённые и чётко прорисованные мышцы живота, руки же скользнули в противоположном направлении, огладив внутреннюю сторону бёдер и перекрученный конец повязки. Выдох дался с некоторым усилием, вышел громким, протяжным. Хаширама напрягся, чувствуя прикосновения губ внизу живота, над фундоси. Распутывать эти узлы Мадара не стал, слишком уж долго возиться, и он попросту сдвинул передний широкий край полосы ткани в сторону. И нет, останавливать его он даже и не подумал, напротив — Хаширама лишь мельком взглянул на него из-под полуприкрытых век, не в силах бороться с искушением, высвободил одну руку из рукавов и положил на встрёпанную макушку. Сначала легонько коснулся, чуть приминая волосы, затем огладил вдоль щеки ладонью и, окончательно осмелев, покрепче ухватил за затылок, перебирая чёрные пряди пальцами. А спустя пару мгновений в его затуманенный спиртным и всё возрастающим возбуждением разум пришла гаденькая обидная мысль. Хаширама попытался отогнать её прочь, но не сильно преуспел. Он просто не мог не думать о том, где и с кем ещё Мадара занимался подобным, ведь даже не колебался, и чёрта с два это можно оправдать одной лишь выпивкой. Мадара ни секунды не сомневался и отлично знал, что делает, а значит… значит, вполне возможно, что это у него не в первый раз. Хаширама частенько слышал рассказы об этом, некоторые вовсе не чурались и не стыдились делиться подобными историями, кто и как горазд отмечать успешное завершение миссий. Или где и кого удалось застукать прямо в десяти шагах от лагеря. Или после ожесточённого боя, чудом избежав гибели и вырвавшись из лап смерти, когда, несмотря на усталость и полученные раны, а может, именно благодаря им, тело настолько переполнено адреналином, что крайне необходимо вновь почувствовать себя живым и живущим… почувствовать чужое тепло, сердцебиение, и снять напряжение, не важно, с кем и каким способом… Он, правда, слабо понимал, каким образом это подходит под категорию "дружески протянутой руки помощи", но не осуждал. Не придавал этому большого значения — до сегодня. Люди всё-таки животные, которые порой отдаются на власть инстинктов, и опасность может вынудить их считать секунды своей жизни, не думая, а лишь утопая в похоти. Люди такие животные, что иногда это просто сильнее их, этот зверь внутри. И люди такие, что иногда могут зверски ревновать даже без всяких на то прав и причин… Пальцы так сильно стиснули чёрные волосы, что наверняка причинили боль. Хаширама надавил ладонью на его затылок, вынуждая взять глубже, в самое горло, со стоном толкнулся туда, содрогаясь всем телом. И с немыслимой для себя злостью подумал, какой же всё-таки дурацкий способ он выбрал, чтобы сказать об этом… ей-богу, слова были придуманы людьми как раз для этого. "Мне одиноко, побудь со мной", — мир ведь не переломится, если он в этом признается хотя бы раз?.. и все эти слухи, витающие в деревне, в его клане, даже если притвориться, что не слышишь их, всё равно… …За кого же он пил этой ночью?.. за того, кто дал его глазам такую власть, взамен забрав свет, — или?.. Взгляд его был шалый, почти невидящий и пустой — при том, что в дико и болезненно расширенных зрачках плясало отражённое пламя. Когда он взглянул на него, медленно поднимая голову и в то же время распрямляя спину, весь его вид целиком выражал вызов. То самое стремление, желание вступить в борьбу — и непременно победить. Грубое, откровенное. И уверенное. Выражение его возбуждённого лица было точно такое же, как когда Мадара оставался стоять на поле брани последним — единственным, триумфально опираясь на свой гунбай обеими руками и чуть склоняя голову к груди, и его губы неизменно кривились в усмешке, как бы говорящей: "Ну, кто ещё осмелится?..". Как правило, никто не смел. Вот только на сей раз с лица он стирал вовсе не кровь поверженного врага, частенько смешанную со своей собственной. Прикрыв рот ладонью, он сглотнул, а затем посмотрел на Хашираму из-под своей длинной чёлки. Провёл по приоткрытым губам большим пальцем, с некоторым затруднением делая вдох, словно сдерживая кашель. И торжествующе ухмыльнулся. Хаширама схватил его за локоть прежде, чем эти припухшие и влажные губы выговорили что-нибудь, и потянул на себя. Просто подумал, что в конец разозлится, если этот болван всё-таки заговорит. Это не то, что он хотел бы услышать или узнать сейчас. Удивительно податливый, неестественно уступчивый, Мадара послушно переместился вперёд, упёршись руками в пол, вновь навис над ним. Согнул локти, опускаясь ниже, когда по спине прошлись горячие ладони, сминая мягкую шёлковую ткань, позволил обнять себя и даже ухватить за затылок. Повёл головой из стороны в сторону, будто бы дразня и побуждая посильнее взяться пальцами, стиснуть волосы в кулаке. И тяжело выдохнул, прикрывая глаза, когда между ног втиснулось колено, и Хаширама прижался бедром к его паху. Вот только поцеловать не позволил, непреклонно увернулся, вместо этого обдав ухо жарким дыханием. Он был не здесь?.. не с тем человеком?.. не собой. Хаширама на ощупь нашарил край пояса, ослабил его, полностью распахивая кимоно, обхватив одной рукой в талии, подтянул ещё выше. Раз уж он не любит, когда на него так смотрят, и предпочитает быть сверху. — Сядь сюда. Он не ответил. И не сказать, что оказал какое-то сопротивление, наоборот, почти безропотно позволил Хашираме усадить себя на плечи, оседлав его таким незатейливым образом. Хаширама огладил его напряжённые бёдра, затем ладони скользнули вдоль живота и по бокам до рельефных мышц на рёбрах, после перебрались на поясницу, лаская горячую и чуть влажную кожу под шёлковой тканью, в конце концов легли на ягодицы. Резко выпрямившись и прогнувшись всем телом, Мадара сбросил своё кимоно, откинув куда-то в сторону. То ли случайно, то ли намеренно, но поднятый этим действием порыв воздуха затушил огонь свечей. Хаширама невольно усмехнулся, прекрасно понимая, почему… впрочем, и лунного света будет достаточно, чтобы видеть. Удачно, что поднявшаяся к полуночи луна светит прямо в окно. Потому что он действительно хотел бы наблюдать. Лаская его рукой, Хаширама обратил свой взгляд вверх — увы, но заглянуть в глаза не представлялось возможным, Мадара склонил голову к плечу, и видно было лишь его прикушенные губы. Лицо опять прикрыли упавшие на него чёрные пряди. Хаширама приподнял голову и коснулся сначала одними губами, а затем и языком того, что мелькало прямо перед глазами и недвусмысленно требовало к себе внимания. Он ни звука не проронил — лишь нашарил его вторую руку и наглядно показал, где нужно гладить. Вскоре Хаширама пожелал, что не подумал дотянуться до подушек или подложить под голову хотя бы свёрнутое кимоно. Шея очень быстро и чертовски сильно затекла, однако он упорно старался не обращать на этот факт внимания, сосредоточившись на одном важном деле, ибо оно того явно стоило. Можно даже сказать, оно нещадным образом тешило его самолюбие. Потому что тот, кто, помнится, прежде в его присутствии смущался даже справить малую нужду, сейчас сидел на нем в такой открытой позе. Откинувшись назад, опершись на одну руку, а другой помогая ему и поддерживая голову, Мадара ощутимо дрожал от напряжения и едва был способен подавить стон всякий раз, когда бархатная головка его члена упиралась в нёбо, прижатая языком… он будто с трудом сдерживался, чтобы не взять на себя инициативу вновь и не задать собственный темп, поиметь чужой рот, как это сделал Хаширама, но и мешать не хотел, вдосталь наслаждаясь его действиями и ничуть не торопя. И всё же, своё нетерпение он выразил вполне явно. В какой-то момент, внезапно наклонившись вперёд и упёршись ладонью под головой Хаширамы, Мадара поймал его руку, в очередной раз по забывчивости в бездействии замершую на пояснице, и поднёс ко рту, облизывая пальцы. Мужчину бросило в жар в одного лишь томного вздоха, перешедшего в тихий стон, с которым тот вобрал два пальца в рот. Затем Мадара вернул его руку назад и сам направил. Не сказать, что Хаширама никогда его не ревновал, хотя бы в юности, когда частенько думал, что он особенный, личный секрет и практически сердечная тайна — особенный для него… но он никогда прежде не думал о нём в таком ключе, и… это безумно злило. Какая-то его часть была просто в ярости от мысли, что кто-то прежде уже наверняка видел столь возбуждённого и раскрасневшегося Мадару, распалившегося достаточно, чтобы отбросить стеснительность и всякий стыд. Возможно, даже под собой — и владел им. Это сводило с ума и злило настолько сильно, что Хашираме хотелось скинуть его с себя и прижать к татами, заломить ему руки и… Это исступлённое яростное желание требовалось как-то выразить. Освободив рот, желая чуть отдышаться и оставив на замену ладонь, крепко сжавшую и прошедшую вдоль всего ствола, Хаширама сомкнул зубы на его бедре — несильно, но ощутимо. Мадара не только не возмутился, но даже наоборот, почти сразу расслабился, сгорбившись и низко опустив голову. Он даже чуть привстал на коленях, подавшись вперёд, чтобы Хашираме было проще дотянуться. Везде. И первый, и второй палец вошли достаточно легко, Хаширама практически не почувствовал сопротивления. Его тело не противилось подобному проникновению, более того, Мадара заёрзал, покачиваясь взад-вперёд, стремясь протолкнуть пальцы немного глубже, но в то же время не выскользнуть из чужого рта вновь. А в голову Хашираме пробралась очередная наполовину злая, наполовину пьянящая мысль. И он вполне отчётливо представил себе, как бы тот двигался на нем, приняв в себя что-нибудь кроме пальцев. Смог бы он тогда так же контролировать себя?.. сбилось бы его дыхание сильнее, сделались бы движения более резкими, беспорядочными?.. Устроив обе ладони на его ягодицах, Хаширама крепко обхватил их, отчасти поддерживая и помогая, ведь чувствовал, как напряжены его бедра. Пальцы Мадары тут же вцепились ему в запястья, и он дёрнулся, запрокинув голову. Тишину в этой комнате, заполненную лишь неровным хриплым дыханием их обоих, оборвал приглушенный стон сквозь сжатые губы. Оказалось, он и так был на пределе. Силясь восстановить дыхание, ибо от неожиданности попросту поперхнулся, Хаширама безотчётно, даже практически неизбежно потянулся к собственному члену, сжал в кулаке. Пару секунд спустя чужие пальцы легко, лишь самыми кончиками прошлись по руке вдоль вен, от локтя и до запястья, коснувшись в том месте. — Хочешь… продолжить? — Да. Только не здесь. Иначе ты сотрёшь себе колени в кровь. Мадара лишь тихо рассмеялся, а затем мягко оттолкнулся рукой от пола, поднимаясь на ноги. Ирония в том, что его колени уже покраснели и саднили, но он не чувствовал боли. В голове всё смешалось от винных паров, и это прекрасное чувство. Безучастие, так похожее на тот краткий миг пробуждения, когда утром только открываешь глаза, те сладкие нечестивые мгновения, пока ещё не успеваешь ни о чём вспомнить… …блаженство в неведении. Когда он, уставший и безнадёжно растрёпанный, сильнее, чем обычно, накинул на плечи чёрное кимоно, украшенное золотой нитью, которая рисует на подоле прячущегося в зарослях бамбука тигра, и вознамерился уйти, этот вопрос возник сам собой. Развороченная постель о нём прямо-таки кричала. — Почему ты сделал это?.. — А почему нет? — Он оглянулся в пол-оборота, ленивым движением затягивая пояс. Мягкая шелковистая ткань складками собралась на пояснице, очертив контуры тела, распаренного, разморённого угасающей чувственной страстью. Каждое его движение — медлительное, усталое, как у полусонного. Даже его голос звучал изнурённо, более глубоко и истомно: — В чём проблема? — Так просто?.. — А что в этом сложного? Что бы ты там себе не навоображал, выкинь из головы. Это всего лишь способ неплохо провести время, ничуть не хуже прочих. Помогает расслабиться. Хаширама, сидящий на футоне крестив ноги, ничего не ответил. Но последний момент, почти в дверях, всё-таки нашёл в себе силы и окликнул его: — Мадара. — Мм? — Он не обернулся, лишь чуть повернул голову в его сторону. Пусть не показывая лица, однако он остановился, взявшись обеими руками за створки сёдзи. — Когда тебе в следующий раз станет одиноко, не ищи предлогов. Просто приходи. — Ты слишком много о себе думаешь. И знает его гораздо лучше, чем можно предположить. Верно. Он действительно пришёл ещё раз. Ещё не раз, беззвучной тенью привычно скользнув в окно, как тять или убийца, который обрушивается на свою жертву в зверином прыжке, пригвоздив полу мечом… или обеими руками, нависнув сверху. Жарко, страстно целуя, до опухших от укусов губ, желая забыться… порой от него пахло алкоголем. А иногда ещё и кровью. Однажды, уже под утро, которого Мадара никогда не дожидался, уходя ещё затемно, Хаширама действительно нашёл на раме кровавый отпечаток: оставленный сандалией след, будто на подошву попала пара случайных капель. В следующую же ночь Мадара привёл избранного Хокаге в святилище — и канул в её уютную тьму, вновь объявив того врагом.***
Грохот тяжёлых шагов этого великана дрожью проходит по земле. Отяжелевший воздух со свистом рассекает сверкающее лезвие, а всё нарастающий гул может заставить содрогнуться даже мёртвых. И древесный дракон повержен, пал ниц, к ногам замершего исполина со склонённой головой. Ты стоишь там, упёршись коленом и раскрытой ладонью в дерево, вглядываясь в ровные линии, не торопишься подняться… не смотришь на те уродливые бутоны, уже готовые через десяток секунд выплюнуть эти черные бомбы. Широкая грань гунбая разрывает тело, будто дряхлую ветошь, проходит почти без сопротивления и неглубоко врубается в древесину позади. Хороший, сильный удар, после него почти невозможно устоять на ногах… Вместо крови из порванного бока струится серая пыль, и боли нет — вместо неё, намного глубже, едва ли не в самом сердце, глубоко внутри, где в этом ненастоящем теле заперта душа, пылает жуткое извращённое чувство страха на грани отчаянья. Той тонкой грани, что отделяет его от безысходности. И слабости, какая сродни смертельному недугу, что приводит все мысли к неизбежному поражению. Кажется, даже один вдох может сломать и раздробить на тысячу осколков, переломить закалённый клинок в самом слабом месте. Нет сил, даже чтобы поднять руку и защититься. Слишком, опасно близко. Схватив тебя за шею, он налетает следом, рывком опрокидывает на спину, вбивая в древесное тело дракона, и… — Мадара!.. — Заткнись… Это Эдо Тенсей. Так что мир может подождать хотя бы пару секунд — или даже целую вечность. Конечно подождёт, куда он денется, если его точно также держат стальной хваткой за горло… Потому что здесь и сейчас для тебя нет ничего важнее этой слабости. Этого давно забытого трепета — страха утраты, упущенного времени, шанса, мечты и всё никак не желающей издыхать последней надежды — и удушающей боли, когда всё это топчут ногами. Нещадно, будто в детской злости. Когда полыхают таким трудом наведённые мосты… Когда переполняет отчаянье от решимости пожертвовать всем ради единственной цели… Когда уже нельзя остановиться, ибо каждый камень под стопой — чья-то могильная плита, позволившая сделать этот шаг. Назад уже не повернуть, а значит — только вперёд, не оборачиваясь. Вот каков цвет его глаз. Сейчас неприятно вспоминать это. И вместе с тем, смотря на его лицо так близко от своего собственного, невозможно не вспомнить, каким был вкус его губ, каким жарким было дыхание, ведь ни о чём не сожалеешь так сильно, как о том, чего уже нет. Это упущенный шанс, задавленная, затоптанная возможность, вырванные с корнем, будто сорняк, чувства — для него это не было важным, не являлось чем-то необходимым. Он не позволил им таковыми стать, удушив чувством вины, как удавкой. Этот мстительный призрак, чьими глазами он тогда смотрел на мир, не оставил его… как наивно и глупо было полагать, будто что-то вообще способно заменить того последнего, кого он действительно любил. Какие-то чужие люди?.. может быть, ты? Какая чушь!.. Уже тогда он был сломлен… полностью. И поэтому ничто неспособно помешать ему достичь своей цели: ни люди, ни чувства, ни отношения. Никто никого не отвергал — но и не удерживал, ведь это был лишь "способ неплохо провести время"… такая удобная отговорка. Способ забыться на краткий миг, пока он ещё не ушёл, и повод потешить себя иллюзией, что всё действительно может быть иначе, что это возможно. Чертовски трудно удержать того, кто сам этого не хочет. А удержать того, кто жаждет идти своей дорогой и в другую от тебя сторону, попросту невозможно — можно лишь убить. Ты именно это и сделал. Прошло больше века, а воспоминания всё ещё живы, не сошли, как и шрам от огненного вала не исчезает с земли — зарастает, но остаётся глубоким следом оврага, куда легко ухнуть, как в пропасть, и провалиться на самое дно, поломав себе всё на свете… Он на вкус как пыль, на ощупь — будто мягкий едва тёплый пепел, оседающий на коже, и ты ничем от него не отличаешься. Всё-таки это Эдо Тенсей, вряд ли можно требовать больше, но его это бесит, по лицу видно. Этого недостаточно. Потому что на губах вкус праха вместо крови, которой положено пениться во рту, когда что-то распарывает тебе бок. Тогда, там, в Долине Завершения… Мито знала. Она видела твои глаза, в коих кровь и небесная влага смешались в слезы — ненастоящие, потому что настоящих не было. Ведь за правильный выбор не должно быть стыдно. Но она знала, чего на самом деле он тебе стоил, этот выбор, насколько мучительным и неизбежным был этот окончательный и бесповоротный разрыв и отказ от всяких «если бы». Она всё понимала, как же иначе, ведь была далеко не глупой женщиной. Она приняла в себя зверя, приняла чужую боль, вынесла многие раны, выстрадала вместе с тобой. Эта женщина собрала воедино то, что было разбито и разодрано в тот дождливый день. И ты осознал, что любовь — это не та дерзкая мальчишечья влюблённость и не та порочная страсть, что пеплом осела в душе. Но этот упущенный шанс всё же навечно остался мелким угольком, тлеющей язвой, где-то внутри. Раной, которая кровоточит сейчас, ибо он опять всё и вся топчет ногами ради какого-то безумства… Он ужасен. Совершенно. Почему тогда ты неизменно оставлял ему шанс?.. целую тысячу последних шансов, если уж на то пошло. Этого никто не понимал, и ты сам, наверное, тоже долгое время не мог понять такую простую вещь. То, что стало совершенно очевидно в этот самый миг. Взрыв стирает в пыль всё в пределах барьера, устрашающая мощь стихий сметает вас обоих, поднимая серый пепел в воздух, мешая меж собой его хлопья. Но за краткий миг до этого огненно-красная стена знаменем встаёт за его спиной, целый вал пламени, за коим не видно и горизонта. Вокруг и даже внутри тебя — всё в огне. Тени от этого пламени достигают горизонта. Страшно подумать, какие шрамы оно может оставить — планета ещё очень долго будет помнить эти следы. Дробящим порывом ветра разметало его волосы… земная дрожь или своя собственная сотрясает тело?.. ты смотришь на него снизу вверх, как он, объятый пламенем, склоняется над тобой, с безумием и болью во взгляде, всё ещё чего-то ждущий и жаждущий. Это горит не месть и не ненависть, отнюдь и даже вопреки всем громким заявлениям. Так ярко может пылать лишь вера, даже если он, как и прежде, уповает лишь на самого себя. Пожалуй, в этом и есть ответ на тот извечный вопрос: "Почему, чёрт возьми, он?.." Ведь когда-то он с тем же пылом верил в тебя и в твоё "мы". Это был именно он, это всегда был только он — то пламя, что стало источником твоей великой Тени.
