Падает небо

      Женя понятия не имеет, сколько времени понадобится Мише, чтобы найти все новости, прочитать, осознать и поверить. Но в любом случае, процесс, кажется, небыстрый. Поэтому лучше на время самоустраниться и не мешать. Жене есть чем заняться: он планировал по мере сил совмещать соревнования с учёбой, но из-за всех переживаний пока так и не нашёл. Вот, сейчас как будто есть удобное окно для того, чтобы наверстать упущенное. Женя достаёт из чемодана тетради, устраивается в кресле у окна и погружается в конспекты.       Время от времени он поднимает глаза, чтобы проверить, как там идут дела на другом конце комнаты. Миша сидит, чуть сгорбившись, уткнувшись в телефон, и неотрывно читает. По его лицу не понять ничего, оно нечитаемое совсем. Но Женя оптимистично надеется, что у Миши всё хорошо. Должно быть хорошо, там ведь ни одной плохой новости, разве нет? Все должны быть довольны?       И всё же, несмотря на то, что Женя постоянно косится в сторону Миши, он совершенно упускает тот момент, когда Миша встаёт и подходит ближе. Умудряется не увидеть и не услышать. Просто в какой-то момент Женя в очередной раз поднимает глаза — а Миша уже стоит рядом. И смотрит так, словно жарко обнимает взглядом — Женя никогда раньше у него такого взгляда не видел, и жадно впитывает его каждой клеткой кожи, и тянет вспыхнуть в ответ и пропасть напрочь.       — Пять плюс восемь — знаешь, сколько это? — спрашивает он. И вдруг улыбается. Женю ослепляет этой улыбкой — она очень яркая, солнечная совсем. Женя так давно мечтал её увидеть, а теперь безвольно тонет в ней, потому что вживую она ещё сокрушительнее, чем на любых фото и видео. — Тринадцать, Жень. Это тринадцать. Ровно на три олимпийские квоты. Мы справились. У нас получилось.       Жене сладко слышать от него это объединяющее «мы», «у нас». Он невпопад бормочет в ответ: — Миша, тебе так идёт улыбаться! У тебя такая улыбка замечательная! Красивая такая, — и радостно, что Миша наконец-то счастлив настолько, что снова улыбается, и только немножко горько от того, что это счастье смогли вызвать лишь результаты турнира. Что Женя со своей щенячьей любовью всё это время был бессилен.       Миша бесцеремонно вытягивает конспект у него из рук, отбрасывает на стол, а сам усаживается на кресло рядом с Женей. И прижимается тесно, потому что для двоих места совсем не хватает, и вновь ощущается лихорадочно горячим, когда обнимает, привлекая к себе. Женя в его руках цепенеет, в жарких объятиях тонет и с трудом поверить может, что не спит.       — Ты большой молодец. Ты самое настоящее чудо, — сообщает Миша ему на ухо раскалённым шёпотом. И влажно целует: ведёт губами по щеке, мягко прикасается кончиком языка. С него словно вдруг разом упала вечная ледяная броня, за которую он прятался, упала вся, без остатка, и теперь Женю оглушает жаром близости.       — Тебе легче? — невпопад шепчет Женя в ответ и обнимает Мишу, почти задыхаясь. — Выглядишь так, как будто легче. Это очень хорошо, это… я надеялся, что так будет. — Его слова летят вообще совсем мимо, они как будто слишком отстранённые и холодные для этой горячей ситуации. Они едва всё не портят: Миша в последний раз мажет губами по его щеке и объятия разжимает, отстраняется. Женя вцепляется в его кофту, не позволяя ему встать, ускользнуть окончательно. И упрашивает: — Нет-нет, не уходи! Останься, пожалуйста, вот так, рядом. Мы можем попробовать всё, что ты захочешь, — повторяет он обещание, которое дал ещё вчера перед прокатом. За слова надо отвечать, и это возможность стать к Мише ближе прежнего, и, в конце концов, хватит стыдиться близости. Он уже слишком далеко зашёл для того, чтобы теперь строить из себя недотрогу.       Миша смотрит пристально, недоверчиво.       — Уверен, что не пожалеешь? — уточняет он. — Ночью ты был очень против.       — Но мы же выяснили, что вчера просто был неподходящий момент, — возражает Женя. — И я не то чтобы железно уверен, но я думал об этом и решил, что я лучше попробую, чем нет, что я скорее хочу тебя, чем нет. Пожалею, если не рискну, вот это гарантированно, в этом я уверен. Поэтому давай лучше попробуем. Чего ты хочешь?       Глаза Миши стремительно разгораются. В них начинает плясать тёмное пламя — Женя не уверен, что ему нравится этот тёмный оттенок, но… он же сам дал слово, сам фактически напросился. Нельзя теперь, как ветреная бабочка, за минуту передумать и забрать свои слова обратно. У Миши и так явные проблемы с доверием. Ни к чему их усугублять.       — Ты можешь. Всё, что хочешь. Я готов, — повторяет Женя. И настраивает себя на мысли о том, что нужно просто довериться Мише и постараться расслабиться, и тогда ничего плохого не случится. Ну, как: Женя до сих пор ещё до конца не уверен, как он относится к подобного рода близости и что за этим последует. Но, по меньшей мере, всякие травмы он отсекает сразу. Такого плохого точно не должно быть.       Миша тянет его за запястья, заставляя подняться из кресла.       — Ну тогда иди сюда, — выдыхает он как-то особенно горячо. Женю от его слов продирает жаром вдоль всего позвоночника. Он послушно шагает следом за Мишей, доверяет тёплым рукам и чутким пальцам. Улыбке доверяет — она так редка у Миши, что кажется, будто она непременно должна означать нечто совершенно особенное, исключительное и ни в коем случае не плохое. Намерения Миши читаются легко: он вполне однозначно ведёт Женю к своей кровати, и Женя идёт за ним, и даже успевает опуститься на покрывало раньше, чем звучит просьба.       — Верно? — спрашивает он с улыбкой. Миша кивает. И склоняется к Жене, обжигает ещё одним поцелуем — настойчивым, почти что жадным. Женя отвечает так старательно, как только может. Он очень старается, чтобы происходящее ничем не напоминало позапрошлую ночь, когда он зажался, пошёл на попятную и отказался, едва не сбежал. Вряд ли Мише сейчас будет приятно вспомнить о том, как он оказался отвергнутым. Вдруг он вообще… не только остановится, но и отстранится, снова забьётся в свою ледяную раковину, если вспомнит сейчас о том отказе? Неизвестно, насколько глубоко это резануло его тогда и что вообще за спутанный клубок из травм он носит в своей груди. Поэтому — возможно, сейчас Женя слегка перегибает, но он очень старается вовлечься, прочувствовать жар каждого прикосновения, каждого торопливого вздоха, разделённого на двоих. У него самого и правда что-то разгорается в груди в ответ, но этот огонёк очень хрупкий, неуверенный. Он пугливо сникает, как только Миша снимает с Жени футболку, и по обнажённой коже сразу же бегут мурашки. Женя смущённо сводит плечи — ему кажется, что это совсем маленькое, ничего не значащее движение, но Миша замечает его немедленно.       — Ты боишься, — говорит он полувопросительно-полуутвердительно. — Мне остановиться?       — Нет! Нет, что ты! Я не боюсь, — торопливо возражает Женя. — Просто нервничаю немного, вот и всё. Я же, ну… совсем не представляю себе, как это будет. Но это ничего. Я тебе доверяю, и мне этого достаточно. Всё хорошо. Продолжай, пожалуйста. — Но Миша колеблется, и одних слов тут явно не хватает, чтобы развеять его сомнения. Поэтому Женя пытается подкрепить свои слова действиями: он сам тянется к Мише, сам обнимает и бережно целует, стараясь увлечь обратно. Он очень осторожен, потому что помнит, как Мишу тревожат попытки проникнуть в его личное пространство, на которые он не соглашался. Помнит, конечно, в основном только по совместному чаепитию на Мишиной кухне, но в плане интимных прикосновений наверняка всё запущено ещё сильнее. Женя лихорадочно вспоминает, как Миша позволял прикасаться к нему раньше, что его не тревожило. Плечи — точно да, спина и шея — всё ещё да, затылок… Женя ни разу не пробовал, но его почему-то не оставляет настойчивое ощущение, что не стоит и пробовать, что этим он немедленно всё испортит. Господи, да как же ему тогда… пытаться двинуться дальше, это ведь будет ещё интимнее, и острее, и, получается, тревожнее. Наверное, лучше вообще на эту тему сейчас не экспериментировать, пока Миша не разрешит, не попросит о чём-нибудь сам. Поэтому Женя продолжает как есть: настойчивее гладит Мишу по плечам, целует нежнее и очень старается не напортачить, не испортить.       Но, конечно же, из-за всех этих мыслей ему неспокойно, и, естественно, от Миши не ускользает и это.       — Но ты напряжён, — замечает он свистящим шёпотом. — Ещё не поздно передумать и остановиться. Я не обижусь, обещаю.       — Но я не хочу останавливаться, — возражает Женя и всё-таки рискует погладить Мишу по щеке — очень, очень осторожно, едва прикасаясь ладонью. — Просто опасаюсь сделать что-нибудь, что тебе не понравится. Если ты подскажешь мне, как можно, это очень поможет.       Несколько мгновений Миша смотрит — пронзительно, остро, чуть ли не подозрительно. Потом выражение его лица смягчается, и он едва заметно кивает.       — Ложись, — почти требует он. И мягко толкает Женю, и Женя послушно опрокидывается на покрывало.       Он, если честно, не думает, что это был последний камень преткновения, что Мишины нервы успокоятся мгновенно. Но полон решимости точно так же обойти и все остальные сложности, и всё-таки дойти вместе с Мишей до конца. Я ведь согласился по своей воле, я сам предложил, напоминает он сам себе, снова обнимая склонившегося к нему Мишу за плечи. Со всей доступной ему честностью Женя старается отдаться поцелуям, раскалённым и жадным: откидывает голову, уступает горло, сосредотачивается на том, как это приятно. Заставляет себя не дёргаться, когда чувствует, как пальцы Миши ныряют за кулиску спортивных штанов.       Женя никогда даже мельком не думал, что может оказаться в таком положении. И когда он говорил Мише «попробуем что захочешь», в голове всё равно оставалось размазанное, обезличенное, не конкретное. А теперь той конкретики хоть отбавляй: покрывало чуть покалывает лопатки, штаны рывками съезжают с бёдер, и по коже скользят раскалённые губы, осыпают торопливыми поцелуями. Жене ужасно стыдно — и вместе с тем почему-то кажется, что станет полегче, если он будет не просто лежать под Мишей распластанным и держать ладони на его плечах, а сможет сделать что-нибудь в ответ. На пробу он проводит ладонью по спине Миши, по тёплому жёлобу, в котором скрыт позвоночник. Кажется угадывает: Миша издаёт смутный звук, похожий на довольный выдох, и откровенно обхватывает Женю внизу, и чуть смещается, чтобы облизнуть и накрыть горячим ртом сосок.       Женя теряется в прикосновениях, в подступающих эмоциях. И сам не замечает, как его ладонь соскальзывает выше и оказывается у Миши в волосах, на затылке.       Ошибка.       Миша отстраняется рывком. Тёплый кокон его объятий рвётся так резко, что почти слышно, как он трещит.       — Ты что делаешь? — спрашивает он свистящим шёпотом. Почти что страшным.       — Ничего, — торопливо мотает головой Женя. Ему до сих пор не понятно, что такого ужасного в этом прикосновении, но вряд ли Миша ответит, если сейчас его спросить. И вряд ли ответил бы раньше. Так что убедить его, что переживать не о чем, явно не получится, можно только успокоить. Женя это и пытается сделать, когда извиняется: — Прости, прости, пожалуйста! Я не хотел, я не специально, я случайно задел. Тебе неприятно? Я не трогаю. Не трогаю, не буду больше.       Господи. Какое же у них по-прежнему всё хрупкое, как легко, оказывается, потерять даже такой жар, который уже как будто выкипает через край. Миша тревожно заламывает брови и смотрит с недоверием, и Женя теперь даже не уверен, как его коснуться, чтобы не усугубить.       — Я не буду больше, — повторяет он и осторожно тянется к тёплому запястью Миши — но дотронуться не решается, только бережно обводит ладонью. Стыд за своё положение, смущение от своего почти раздетого вида вдруг враз исчезают, совсем бледнеют по сравнению со страхом потерять вообще всё. И Женя просит: — Останься. Пожалуйста, останься, если можешь. Что мне сделать для тебя?       Пауза кажется бесконечной и ужасной. Миша смотрит и молчит — но постепенно его глаза снова теплеют, и Женя выдыхает, понимая, что худшее, кажется, уже не случится.       — Ладно. Давай попробуем немного по-другому, — наконец говорит Миша. И просит: — Перевернись, ладно?       Женя охотно кивает. И позволяет Мише окончательно выпутать его из штанов, и без того уже болтающихся на бёдрах, и, оставшись раздетым, торопливо перекатывается на живот. Одна ошибка, едва не перечеркнувшая всё, не только укрепляет Женину решимость, но и парадоксальным образом выжигает страх и стыд. Потерять всё, испортить своей неосторожностью момент откровенной открытости, равного которому у них с Мишей, кажется, ещё не было — сейчас Жене кажется, что это страшнее.       Подчиняясь ещё одной подсказке, он встаёт на четвереньки. И слушает, как Миша за его спиной шуршит одеждой, тоже раздеваясь, — и думает, что понимает, что последует дальше, и старается устроиться так, чтобы Мише было удобнее, переступает коленями по покрывалу, шире разводя бёдра.       Он ведь верно понимает? Миша собирается… сделать это?       Женя прикрывает глаза и твёрдо думает: Миша не сделает больно, он, кажется, ничуть не меньше боится всё разрушить.       Руки, ложащиеся на бёдра и медленно скользящие вверх к ягодицам — осторожные, ускользающе ласковые, почти пугливые.       — Нет, наоборот. Сведи, — подсказывает Миша. Женя слушается, снова топчется по покрывалу, снова слушает, как Миша чем-то шуршит. А дальше… между Жениных бёдер вдруг проталкивается скользкая ладонь.       Женя вздрагивает. Так, ладно, он думал не о таком, к такому он не готов, и как быть дальше, пока не понимает.       — Не бойся, — говорит Миша с тихой лаской. Его ладонь движется вверх-вниз, размазывает по внутренней стороне Жениных бёдер что-то скользкое, похожее на крем, наверное. — Это не страшно. Обещаю.       — Я верю, — немедленно обещает Женя. Но глаз не открывает — к чему? В такой позе он всё равно Мишу не видит и сосредоточиться может только на прикосновениях и ощущениях.       Тёплая ладонь совершает ещё несколько движений между его бёдер, окончательно пачкая его в скользком, а потом исчезает. И на её место неожиданно проталкивается… ох. Женя хватает ртом воздух от неожиданности, не зная, что делать с нахлынувшими вдруг ощущениями. Это ведь, судя по всему, член. Очень горячий, твёрдый и нежный одновременно, он скользит взад-вперёд между Жениных сомкнутых бёдер. И это оказывается и правда не больно и не страшно, как Миша и обещал. Просто очень странно. Но Женя слышит, как меняется дыхание Миши, становится более торопливым и прерывистым; чувствует, как беспорядочной лаской скользит по его спине тёплая рука, как крепче впиваются в бедро пальцы другой руки, — и думает, что потерпеть будет несложно. Что ничего неприятного в этом нет, а вот Мише, кажется, происходящее нравится, так что будет, пожалуй, хорошо…       Мысли осыпаются на полуслове с тихим шорохом, когда рука Миши, обведя бок и погладив по животу, соскальзывает ниже, вновь откровенно дотрагивается и начинает ласкать. Женя вспыхивает под этой тёплой ладонью с позорной скоростью, ахает и давится попытками заскулить.       В который уже раз за вечер всё переворачивается, он не думал, а оно случается. Он настраивался терпеть, но сейчас прикосновения Миши — как раскалённый уголь по коже, мучительно жарко, но вместе с тем до невыразимого приятно. Женя кое-как глотает непроизвольные стоны — Миша у него над головой давится голосом точно так же, и почему-то от этого мурашки вонзаются в кожу только острее — и подаётся чуть назад, ближе к ласкающей руке. И бёдра теснее бьются о бёдра, кожа шлёпает о кожу; Женя содрогается от каждого звука, но напрочь забывает о том, как это ужасно неприлично, позволяет звукам, прикосновениям и ощущениям увлечь себя, утянуть в жаркое марево удовольствия почти как в омут.       Он всё-таки срывается на стоны в конце, не сдерживаясь, когда Миша заласкивает его напрочь, до умопомрачения, из последних сил толкается навстречу обхватывающей его руке, неосознанно крепче сжимает бёдра, и Миша громко, откровенно охает тоже на грани стона. Освобождение вырывается наружу горячими толчками, и Женя пачкает покрывало, и сам оседает животом на белёсые кляксы, как только Миша его отпускает.       Миша наваливается на него почти сразу же следом. Тесно прижимается со спины разгорячённым телом, жарко выдыхает Жене в затылок, обнимает за плечи. Лежать рядом с ним вот так — приятно, и чувствовать, как подсыхают на животе и на бёдрах густые капли, стягивая кожу, — почему-то тоже. Женя чуть стыдливо думает, что никогда в жизни никому рассказать об этих ощущениях не сможет. Но и забыть, очевидно, не сможет тоже.       — Тебе понравилось? — спрашивает Женя и тянется накрыть ладонью ладонь Миши на своём плече. Ответ как будто очевиден, но всё же, хочется узнать наверняка, а не додумывать. — Это было то, чего ты хотел?       Миша неопределённо поводит подбородком, удобнее устраивая его у Жени на плече.       — Не совсем. Я думал немного о другом, — отвечает он. — Но так, как получилось, тоже очень хорошо. Тепло. Мне тепло с тобой. И я боюсь, что если я поспешу, то обижу тебя. Не хочу этого делать. Хочу сохранить твоё ко мне… хорошее отношение.       Женя упрямо мотает головой.– Если для тебя это ещё одна форма любви, то всё в порядке, — возражает он, старательно подбирая слова. — Любовью ты меня не обидишь. Это невозможно. — И всё-таки ему кажется, что его слова Мишу совсем не убеждают, не доходят, и он, краснея сильнее прежнего, добавляет: — А мне понравилось, как сегодня было. Я бы хотел… пробовать всё это с тобой дальше.       Миша тянет его за плечо, заставляя обернуться. И смотрит на него с сокрушительной теплотой. И глаза вдруг кажутся голубыми как никогда, очень похожими на небо. Женя заворожённо смотрит в ответ, не умея взгляда отвести.       — Ты чудо, — выдыхает Миша растроганно. — Чудо моё.       Я тебя сберегу, решительно думает Женя, теснее прижимаясь к нему, сберегу обязательно, всё у нас хорошо будет, я всё для этого сделаю.

***

      Вода в ванне уже становится еле тёплой, если засиживаться дольше, можно и простудиться. Миша думает об этом, по ощущениям, с четверть часа, не меньше.       Но для того, чтобы встать, ему придётся сначала разбудить Женю.       Женя совсем вымотанный эмоциями сегодняшнего дня. Глаза у него начали слипаться ещё в комнате, вскоре после их торопливого секса, чуть скомканного и ощутимо неловкого — хотя послевкусие неловкости быстро прошло, что было чудесно. Конечно, позволять Женьке уснуть вот таким, заляпанным, в следах греха было нельзя. Миша настоял на том, что им обоим надо вымыться. И не рискнул тащить уже даже стоявшего чуть диагонально Женю под душ, набрал ванну.       И в тёплой воде Женька стремительно разомлел, и уснул прямо у Миши на груди.       Он так и спит до сих пор: привалившись спиной, доверчиво запрокинув голову, так, что светлое горло видно открыто и беззащитно. Миша обнимает Женю за плечи, бережно прижимает к себе. И думает.       То, что произошло сегодня… ощущается хрупким чудом. Ещё в начале сезона Миша и помыслить не мог, что у него так скоро с кем-то дойдёт до подобного, ему рисовалось, что впереди только буря, ледяная и тёмная, и что продираться ему через эту бурю одному, до конца одному — вот и всё будущее. А теперь — вот. Женя. Не просто рядом, а запредельно рядом, в самой душе, в самом сердце. Обычно терпеливый, спокойный и сильный, сейчас он выглядит уязвимым. Ранимым. Не просто открытым, а доверчиво распахнутым. Миша легко гладит его по плечу, и Женя ёрзает во сне, прижимается теснее. Улыбается во сне.       Эти тихие, полные невысказанного уюта мгновения хочется сохранить, хочется влипнуть в них, как насекомое в смолу, и не выбраться уже никогда. Миша и влипает. И кое-как находит в себе силы разбудить Женю лишь тогда, когда в виске совсем уж настойчиво начинает свербеть мысль о том, что ещё немного, и они попросту оба простудятся.       — Женя, — зовёт Миша и легонько встряхивает прильнувшего к нему юношу. — Жень, вставай. Замёрзнешь. Пойдём обратно в комнату.       Женя встряхивается не сразу. Кое-как разлепляет ресницы. Моргает заторможенно, то одним глазом, то другим.       — Мне снился следующий сезон, — доверчиво делится он вдруг, пока Миша вытягивает его из остывшей воды и укутывает полотенцем. — Ты. Я. Вместе. Пекин.       Миша замирает, уколотый этим последним словом.       — Тебе снилась Олимпиада? — уточняет он.       — Мне снилось, что мы на ней вместе, — мечтательно поправляет Женя.       Конечно, это может только сниться. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.Хотя, если подумать… после их с Женей стараний квот ведь станет три, и не исключено, что…       Миша торопливо обрывает сам себя. Нет. Никаких розовых замков в ванильных облаках. Они всегда делают только хуже.       — Пойдём. Спрячем тебя под одеяло, и можешь досматривать свой сон, — говорит он, стараясь соскользнуть с опасной темы, которой так легко себя раздразнить. Женя послушно кивает и позволяет вести его куда Мише вздумается.       — Хорошо, что в одной группе тренируемся, — вдруг выдаёт он. — А то я бы уже начинал мучиться мыслями, где и когда увижу тебя в следующий раз, по соревнованиям-то дальше ничего не понятно. А так — я знаю. На ближайшей тренировке и увижу. Может, даже обниму, если ты позволишь.       Возможно, Миша впускает его опасно далеко, но он готов позволить гораздо больше.       — Ты же знаешь мой адрес в Питере. Захочешь увидеться — приезжай, — говорит он. — Только перед этим напиши мне, чтобы я знал, что тебя надо ждать.       Женя улыбается размазанно. Так, будто слышит, но не верит.       — Я, наверное, продолжаю спать, — говорит он. — Ты не мог так просто мне этого разрешить. У тебя же границы… настоящая крепостная стена. Как же ты меня за неё так пустишь, с ногами-то.       Миша доводит его до кровати, заставляет нырнуть под одеяло, а сам склоняется над Женей.       — Я пущу. Тебя одного пущу, — горячо говорит он. — Зачем мне теперь эта крепость без тебя? Она же ледяная вся. Я больше не смогу в ней один. Замёрзну, как в сугробе.       — Ничего подобного. Я не позволю, — говорит Женя хоть и устало, но твёрдо. И почти тут же предлагает: — Хочешь, погрею прямо сейчас? Забирайся.       Миша колеблется всего мгновение. Предложение заманчивое, даже очень. Миша быстро приходит к тому, что ничего худого от этого не будет, и ныряет под одеяло, тесно прижимается к Жене.       Всё хорошо. Победителей не судят.       Вернее, в их случае — осудят непременно, если узнают, но сегодня можно немного прикрыться этой фразой и позволить себе очень многое.       Женя тёплый. И ощущается до странного податливо мягким, но это… не плохо. И прильнуть к нему приятно. Миша проводит ладонью по его ещё чуть влажной после ванны коже, обводит контур знакомого теперь тела — мягко перебирает пальцами рёбра, задевает остро выступающую подвздошную кость, прикипает ладонью к крепкому бедру, всё ищет, куда деть руки, чтобы обнять Женю ловчее, чтобы прижать к себе уютнее.       — Что с твоим затылком? — бормочет вдруг Женя почти в полусне.       — А что с ним? — уточняет Миша, не до конца понимая вопрос.– Ну, ты… охраняешь его как будто. Не даёшься. Дёргаешься, даже если вдруг случайно дотронуться. Почему? Что не так?       Миша прячет лицо у Жени на плече, мотает головой, не желая даже на миг вспоминать неприятное, давящее ощущение.       — Давай не сейчас. Не сегодня. В другой раз, — просит он. — Просто знай, что ты ничего плохого не сделал, это главное.       — В другой раз, — покладисто соглашается Женя. И скользит пальцами по плечам Миши, ловя в ответное объятие: — Тогда спокойной ночи.       О да. Ночь действительно выходит именно такая.       Да и дальше всё какое-то… спокойное, даже странно, чуть ли не подозрительно. Для начала — гала, на котором не находится никаких поводов для волнений. Соревноваться и доказывать кому-то что-то, по счастью, временно не нужно. Поэтому Миша может сосредоточиться на хорошем — у него теперь есть хорошее, и ему кажется, что в нём самом остался отблеск тихого огня, медленно тлеет, не позволяет снова начать замерзать в те мгновения, когда он один. Миша катает свой показательный — и ему всё кажется, что он чувствует на себе ласковый взгляд из темноты трибун. А потом и не кажется: после гала его встречает Женя, захлёбывающимся шёпотом сообщает, что он «всё-всё» видел и ему «всё-всё» понравилось. Миша осторожно обнимается с ним вдали от любопытных глаз, и знакомые руки согревают лучше, чем согрел бы любой, самый тёплый свитер, и получается чувствовать себя почти нормально. И совсем меркнет в памяти мёртвая тишина Сайтамы, почти перестаёт давить.       Потом — возвращение домой, поздравления, тренировки и… новый турнир.       К последнему Миша не готов.       Он вообще-то рассчитывает, что его на какое-то время оставят в покое. Что будет возможность выдохнуть, скинуть с себя на плюс-минус продолжительный срок груз всякой ответственности и просто жить. Устроить себе ментальный отпуск и тренироваться, ни о чём не думая. Чаще приглашать Женю на ночёвки, вспоминать рядом с ним, как выглядит жизнь, не отравленная постоянными страхами и подозрениями. Но впереди командник, и Мише очень недвусмысленно дают понять: он всё ещё числится первым номером сборной, ему здесь будет не отвертеться.       Командник на свой лад даже хуже. Тяжелее. Миша думает о том, что в случае ошибки на него возложат вину за неуспех всей команды, и снова начинает проваливаться. У него перед глазами чёрными пятнами проступает Пхеньян.       всё из-за него       если бы он вытащил свои прыжки, команда была бы с золотом       всё развалил       всем всё испортил       Тогда слова жгли, как раскалённое добела клеймо, и шрамы остались до сих пор. И обвиняющее эхо снова оживает между висков, опять раздёргивает только-только успокоившиеся нервы. Миша старается, чтобы это было незаметно, делает всё, чтобы не рассыпались тренировки — и чтобы не рассыпался он сам.       Получается, судя по всему, так себе.       — Ты напряжённый, — тихо замечает Женя, когда они пересекаются у бортика во время короткого перерыва. — Очень. Снова плохо? Это из-за командника, да? — и он осторожно, одним мизинцем он гладит Мишу по ладони, стараясь, чтобы для окружающих это осталось незамеченным.       Миша кивает.       — Кажется, я совсем отвык от турниров, на которых рядом нет тебя, — откровенно признаётся он. Женя накрепко привязал его к себе своей заботой, своим теплом. Миша подсаживается на его ласку как на иглу, и теперь, когда думает о том, что придётся уехать без него — в его воображении это искренне похоже на ломку. — Мне было бы спокойнее, если бы я понимал, что могу в сложный момент в тебя вцепиться и от тебя не отходить. А без тебя… куда я… как мне… — Он обрывает себя, потому что это бессвязное бормотание, смахивающее уже на истерику, и просто сплошной эгоизм. — Прости. Я всё о себе да о себе. Это. некрасиво.       — Нет, ничего, — бойко возражает Женя, и Миша снова ощущает, как ладони осторожно, украдкой касается его мизинец. — Я понимаю. Когда тебе неспокойно, то и мне неспокойно. Я за тебя переживаю. Говори со мной об этом, пожалуйста. Ты ведь знаешь: если тебе что-то нужно, то я здесь. — Ненадолго он умолкает, потом вдруг говорит: — Но давай попробуем надеяться на лучшее? Вдруг и с командником получится так, чтобы вместе?       Миша спотыкается об это «вдруг» и понять не может, откуда оно взялось.– А ты что, собрался переметнуться в парное? Или в танцы? — уточняет он с недоумением.       Женя улыбается ярко, хулигански:       — Ни туда, ни туда. Я остаюсь с тобой, — заявляет он. И, чуть подумав, добавляет: — Да меня и не возьмут, наверное. Комплекция мелковата, нет? Вот Петя, тот мог бы попытаться протиснуться. А у меня не выйдет, я думаю.       — Но как тогда? Там же по одному представителю от каждого вида. Или я чего-то не знаю?       Женя улыбается всё так же ярко:       — Ну, я почитал правила этого года. Там написано: одиночников по двое от каждой страны.       Его слова как молния. Миша глядит на него в болезненном изумлении. В нём загорается надежда — такая мучительно сладкая, что грудь горит изнутри.       — Ты уверен? Точно?       — Точно. Вот этими глазами видел. Наша федра, правда, окончательный состав пока не объявила. Видимо, думают, не дать ли попробовать кому-нибудь ещё — но я так понимаю, шансы у меня ещё есть. Попробуем в них верить, да?       Когда Женька такой — ласково улыбчивый, лучащийся оптимизмом и светлой надеждой, смотрящий с горячей заботливой любовью, — Мише остро хочется его поцеловать. Впиться губами в тонкие губы, захлебнуться жаром и вкусом податливого рта, постараться подарить хоть что-то в ответ на всё, что делает Женя. И, видимо, что-то такое становится очень заметно по его лицу. Потому что Женя вдруг смущается и отворачивается.       — Ты когда так смотришь, я не знаю, куда себя девать, — признаётся он торопливым шёпотом. — Очень горячо!       Миша думает: если бы я мог сейчас тебя обнять, никого не опасаясь, я бы сделал так, чтобы стало ещё жарче. Но сдерживается. Опускает взгляд, чтобы не смущать раскрасневшегося Женьку ещё сильнее.       Что ж, ему очевидно остаётся ждать новостей и надеяться на лучшее. Больше предпринять как будто и нечего.       И тем не менее, становится немного легче. Проще отгонять сгущающийся впереди мрак, закрываться от него светлым щитом надежды. Мише… не кажется, что этот щит тонок. Женя отлично выступил в Стокгольме, сделал, пожалуй, даже больше, чем от него ждали. Он должен быть для федры одним из приоритетных кандидатов, разве нет? Если нет, то Миша вообще не понимает, чего ему ждать от этого мира.       Уже через пару дней его начинает накрывать по новой. Потому что нет новостей, да что они там готовят, чёрт их дери, о чём можно так долго раздумывать, и от этого тревога разрастается по новой всё сильнее. И как раз в это время рядом снова оказывается Женя — у Миши полное подозрение, что это не случайность. Что Женя видит, чувствует, понимает и исходя из это пытается что-то сделать. Что-то, что сможет снова немного развеять тучи.       — А можно, я сегодня попрошусь к тебе ночевать? — шёпотом на грани нелегального спрашивает Женя. — Ты ведь говорил в Стокгольме, что можно к тебе приезжать. А сегодня… можно?       Миша кивает после первого же вопроса. Ему немедленно представляется, как посветлеет и потеплеет, каким уютом наполнится его квартира — от того только, что Женя снова окажется в ней. В первый и последний раз это было, кажется, уже вечность назад. И Миша искренне скучает и хочет повторения.       — Не спрашивай. Просто ставь меня перед фактом, — просит Миша с плохо скрываемой нежностью. — Я буду рад тебя видеть. Можно, конечно. Приезжай.       Это Женя очень правильно придумал. Миша ощущает это ещё по дороге, когда наслаждается тем, что может в любой момент оглянуться и поймать сияющий взгляд влюблённых зелёных глаз. И дома хлопочет изо всех сил, старается ничем не нарушить медленно стягивающуюся вокруг тёплую идиллию. Он искренне верит в то, что рядом с Женей само пространство преображается, становится ласковее — и сам старается открыться в ответ как можно сильнее, лишь бы только ничего не испортить, так, что даже сердце начинает тревожно покалывать.       Женя не даёт этой тревоге ни единого повода усилиться. Он непрерывно согревает своим присутствием и при этом остаётся очень осмотрительным, не делает ни одного лишнего действия, ни разу не заступает за черту, за которой Мише захотелось бы неуютно съёжиться. И в ответ хочется его не подвести, не обидеть, не поранить. Сохранить — это желание, уже однажды сорвавшееся с губ, день ото дня становится настойчивее и ярче. Миша прекрасно понимает: никто другой не стал бы так долго терпеть его и панические скачки его характера. Второго шанса не будет.       Я отогреюсь, милый мой, — думает Миша, раскладывая диван, чтобы они с Женей сегодня могли спать рядом. Я обязательно отогреюсь, и со мной станет проще, и я дам тебе всё, что ты захочешь. Всё, чего ты заслуживаешь. Дождись меня, пожалуйста.       В этот вечер он искренне верит, что однажды всё так и будет.