Опьянённые любовью и летом

      Последний день в старшей школе выдался незабываемо тяжёлым. Передача номера капитана, последняя тренировка, напутственные слова для оставшихся членов команды выжали из Ойкавы Тоору все силы. Он не был человеком речей, он всегда показывал свою поддержку игрой, собственными навыками, своей силой. Он обещал себе не плакать и не грустить в этот последний день, и он сдержал это слово.       Но было трудно.       Полностью эмоционально выжатым в конце этого длинного дня Ойкава думал лишь о том, как ему добраться до автобусной остановки. Ему едва ли хватало энергии, чтобы переставлять ноги, но на лице до сих пор сохранялось непоколебимое гордое выражение лица бывшего капитана волейбольного клуба старшей школы Аобаджосай.       «Команда сильна тогда, когда все её члены сильны».       Ойкава был уверен, что если он будет продолжать оставаться сильным, что если даже после выпуска он будет покорять вершины волейбольного мира, то его кохаи будут ровняться на него, будут желать превзойти его, будут делать команду из шести ещё более сильной, чем было при нём. Поэтому он не мог позволить себе расслабиться даже сейчас, сдав последние экзамены и выпустившись из школы.       Чужая рука, появившаяся неожиданно на плече, вывела Ойкаву из размышлений и заставила поднять взгляд. — Ива-чан, — выдохнул он с лёгкой улыбкой. — Ты хорошо справился, — тихо сказал Иваизуми, слегка помассировав плечо и шею. От этих мест по телу Ойкавы расползлись мурашки. — Твоя похвала для меня лучшая награда, — пропел Ойкава и потрепал друга по голове. — Спасибо, что всегда был рядом со мной. — Не драматизируй, — фыркнул Хаджиме, закатив глаза и вернув руку обратно, на руль велосипеда. Тоору на своё удивление только что заметил его, что стало ещё одним доказательством ужасной усталости. — Мы были друг у друга. С нами была команда, менеджеры и тренер. Старшая школа выдалась поистине незабываемой.       Они вышли за ворота, невольно синхронно посмотрели на небо и замерли на некоторое время. Иваизуми перекинул лямку сумки через голову, а после уселся на велосипед, и только Ойкава хотел махнуть ему рукой на прощание, как тот дёрнул его за ворот кофты и сказал лишь короткое «садись на багажник».       За долю секунды в голове сравнились варианты, в которых Ойкава плетётся до остановки, ждёт автобус и только после катит домой и тот, где он просто заваливается на багажник велосипеда его друга и больше ни о чём не заботится. Второй манил куда сильнее. Внимательным анализирующим взглядом, которым он определял состояние игроков на площадке, Тоору просканировал Иваизуми: тот выглядел более бодро и энергично. Он кивнул сам себе, а после поудобнее перевесил сумку и сел на железную решетку, немного морщась от неприятных ощущений. Руки в естественном жесте обняли Иваизуми за торс, а лбом Ойкава уткнулся куда-то в позвоночник.       На губах Иваизуми появилась короткая улыбка.       Он оттолкнулся от земли, прокручивая второй ногой педаль, а после взял не самый быстрый темп по направлению к дому.       Небо пылало ярким закатом. Они ехали по узким улочкам, где обычно было мало прохожих, а после взобрались на высокий мост. Мысли Ойкавы освежились из-за прохладного воздуха, перебирающего волосы и трепыхающего полы расстёгнутой спортивки. — Ива-чан, где ты взял велосипед? — спросил парень, утыкаясь подбородком в левую лопатку. Его голос был тихим, но Иваизуми всё слышал. — Что за глупый вопрос? — фыркнул он, чуть ведя плечом от недовольства. — Из дома конечно. — Почему ты сегодня на нём? — переформулировал свой вопрос Ойкава, потираясь лбом о спину.       Некоторое время они ехали в тишине, Иваизуми не торопился с ответом. Мимо них по мосту проезжали редкие машины, встречный ветер забирался под рукава кофты, гулял по коже. Мурашки, появившиеся в эту секунду, Хаджиме свалил именно на него, на холодный воздух. Через секунду он цыкнул и мотнул головой, мысленно чертыхаясь, что пытался обмануть самого себя. Руки на его животе сомкнулись чуть сильнее, и парень наконец-то ответил: — В честь последнего нашего возвращения со школы, Дуракава. Хотел вспомнить, каково это — тащить тебя на буксире.       Ойкава широко улыбнулся и ощутимо боднул лбом в спину. Руль чуть пошатнулся, Хаджиме шикнул, возвращая баланс движению. Тоору тихо засмеялся.       Разморенный спокойным диалогом и теплом, которое исходило от тела Иваизуми, Ойкава ловил себя на том, что все его мышцы расслаблялись. Его глаза закрывались, он будто проваливался в сон. Чтобы не уснуть окончательно, Ойкава постоянно тёрся лбом о спину, беспощадно лохматя свои волосы. Иваизуми с трудом концентрировался на дороге. Его щёки горели, а во рту было сухо. Глаза то опускались к дороге под колесом, то взметались к небу над многоэтажками. Сердце болезненно отбивало ритм его волнения, и он боялся быть услышанным. — Ива-чан, моя голова такая тяжёлая, — Ойкава хихикнул. — Я чувствую себя пьяным, — он прикрыл глаза, прижимаясь щекой к спине и повернув голову к оранжевому солнцу. Яркие лучи заставляли его щуриться, но он упрямо продолжал смотреть, не желая терять ни секунды этого вечера.       Иваизуми усмехнулся: — Ты не пил ничего крепче чёрного чая.       Ойкава согласился. В горле потяжелел комок, а в груди затрепетало сердце. Он правда не пил, хотя на прощальное собрание клуба хотели принести алкоголь. Пока роль капитана ещё была при нём, Ойкава отвесил каждому инициатору хороший подзатыльник, напомнив о том, что они старшеклассники, что они спортсмены. Особо прыткие получили по два.       Он правда не пил. Об опьянении слышал, читал, да видел в фильмах. Однажды из интереса забрал из холодильника банку дешевого пива, которые иногда в вечер пятницы пил его отец, да после пожалел. Не понравилось, не вкусно. Вылил остатки в унитаз, а банку выкинул в какую-то урну в парке, когда пошёл после гулять.       Но голова кружилась, а на лицо всё лезла и лезла дурацкая счастливая улыбка, когда он продолжал прижиматься виском к спине Иваизуми и обнимать его. Он взглядом очерчивал облака, цеплялся за тёмные крохотные силуэты птиц, проследил за длинным белым хвостом, который оставил после себя самолёт. Солнце плавно спускалось вниз, и с этого места, на середине моста, протянувшегося над извилистой рекой, открывался самый лучший обзор на это зрелище. — Стой, стой, стой, — Ойкава похлопал по плечу друга, заставляя того затормозить, а после соскочил с велосипеда и в два шага оказался около перилл, будто бы хотел разглядеть в закате все мельчайшие детали.       Иваизуми фыркнул, но, кажется, совсем не удивился внезапному порыву. Он встал с велосипеда следом, поставил его на подножку и медленно подошёл к Ойкаве, прикасаясь плечом к плечу. Закат нагонял меланхолию. Множество метафор крутилось на языке. Например, яркий закат их школьный жизни, осевший внутри приятными тёплыми воспоминаниями. И ничто из этого не вернётся обратно, ведь одинаковых закатов не бывает.       От этих мыслей Иваизуми поёжился, было неприятно. Комок нервов внутри вопил и желал не верить ни во что из этого. Иваизуми нравилась его школьная жизнь, он и представить не мог, что будет делать завтра. Внутренние часы поднимут его в шесть утра, ноги отправят на привычную пробежку, руки захотят захватить с собой спортивную сумку со сменкой, потому что привычки так быстро не пропадают.       Иваизуми будет банально скучать по всему этому.       Эти чувства так ярко отразились на его лице в эту секунду, что были замечены Ойкавой. Парень вздрогнул, покрылся мурашками и сглотнул. Понимал. Действительно понимал всё до последней капли, потому что у него так же. Но, кажется, он всё ещё не мог переступить волнение, поэтому натянул улыбку и легко толкнул Иваизуми в бок: — Ну и чего ты раскис?       Тот поднял на него взгляд, что делать до этого себе запрещал. Потому что вот он — ещё один собственный закат Иваизуми Хаджиме — Ойкава Тоору. Вместе со школой, волейболом и тренировками исчезнет и он, оставив ему только долгую неразделённую любовь. — Устал? — спрашивает он.       Иваизуми прикрывает глаза, потому что да, устал, довольно-таки сильно. — Хочешь я буду за рулём оставшуюся дорогу?       Иваизуми не против, но хочет он отнюдь не этого. — Мне тоже будет тоскливо, за эти три года мы стали почти семьёй с командой.       А для Иваизуми Ойкава с грёбанного детского сада стал чем-то большим, неотделимым. Но проблема всё ещё есть — дальше Ойкава в высшую лигу, куда-то за границу, а Хаджиме в университет, на учителя литературы. — Я надеюсь, что мы будем поддерживать связь, Ива-чан, — Ойкава улыбается уголками губ, и улыбка эта теплее закатного солнца в сотню раз и греет внутри сильнее, плавит собой сосуд, в котором Иваизуми хранил свои чувства. — Мы можем иногда переписываться, но вообще я хотел… — Мы должны переписываться, — вставляет Хаджиме, перебивая немного грубо, и отворачивается, не в силах больше терпеть. — Часто. Ты должен мне писать всё с той же дурацкой надоедливой периодичностью, Дуракава, чтобы у меня телефон трезвонил от уведомлений. Ты будешь писать, когда проснёшься, когда будешь выбирать себе еду на завтрак, когда будешь тренироваться. Мне будет недостаточно твоих фотографий в социальных сетях, поэтому я буду ждать их в куда большем количестве. И чтобы без пафоса, простых кривляний будет достаточно. И видеозвонки… можно реже, чем сообщения, но чтоб тоже были, потому что если я не буду видеть и слышать тебя, то я…       Иваизуми вздрогнул, когда над ними вспорхнул купол из бело-бирюзовой ветровки Ойкавы и осел на их головах, стекая по плечам. Парень так и замер с приоткрытым на выдохе ртом, удивлённо уставившись в глаза Ойкавы, который был куда ближе, чем десять секунд назад. Его светло-карие глаза широко раскрыты, смотрят в оба, не моргают, будто боятся пропустить и ищут в глубине взгляда Иваизуми что-то такое же. — Продолжай, — тихо прошептал он, но внутри Иваизуми раскаты грома слились в симфонию. В куполе из тооровской ветровки создалось ощущение безопасности, будто во всём мире они остались вдвоём. — Я… — его взгляд метался по такому родному и любимому лицу, а голос предательски задрожал, становясь похожим на сдавленный хрип, — я… без тебя я… мне… чёрт…       Они больно столкнулись лбами, потому что потянулись друг к другу одновременно. Неловко соприкоснувшись губами, и Иваизуми, и Ойкава замерли на несколько секунд. Забыв закрыть глаза, они смотрели друг на друга немного шокировано. И, кажется, не могло быть более глупого первого поцелуя, но любой изъян в этом моменте был идеальным.       Ойкава хихикнул и, едва отстранившись, аккуратно переместил одну руку на шею Хаджиме, потирая большим пальцем скулу, а второй рукой он нашёл чужую ладонь, сжатую в кулак, мягко перехватил её и переплёл пальцы. Маленький шаг вперёд позволил прижаться почти вплотную, и, кажется, если первый поцелуй был не идеальным, то второй уж точно. Потому что им двоим удалось перебороть волнение, удостовериться во взаимности и за мгновение затопить сердца друг друга чувством любви, наконец-то ощутив внутреннюю лёгкость и мягкость губ человека напротив.       Порыв ветра со стороны реки скинул ветровку на землю и заставил парней отстраниться друг от друга. Даже если купол над ними пропал, они всё равно не могли оторвать взгляда друг от друга и продолжали держаться за руки, сохраняя молчание. На лице Ойкавы теплилась улыбка, подчёркивающая розовеющие щёки и невероятный блеск в глазах, на котором Хаджиме настолько залип, что опомнившись, почувствовал ещё более сильное смущение.       Самым удивительным открытием для Ойкавы в этот вечер было краснющее лицо Хаджиме. Не знал он, что люди могут покраснеть до такой степени. Смущённый Иваизуми, отводящий взгляд от любопытных глаз Ойкавы, не знал куда себя деть и стал самым очаровательным зрелищем в лучах красно-оранжевого заходящего солнца. — Я буду писать, — внезапно оборвал тишину Ойкава и заставил снова посмотреть на него. — И звонить буду, и фотки присылать. Ох, а ещё перед Аргентиной мне надо набраться больше опыта в волейболе, поэтому я собирался вступить в Токийскую высшую лигу, и я надеялся, что буду снимать с тобой квартиру, Ива-чан. Я хотел это сейчас сказать, но ты перебил меня своей пылкой речью.       Глаза Хаджиме с каждым произнесённым словом становились всё больше и больше, и стоило Ойкаве договорить, как на его лице появилась знакомая недовольно-злая гримаса. — Почему ты не сказал мне этого раньше, Дуракава?! Я думал, что в ближайшие годы я если и увижу тебя, то только в журналах или по телевизору! Эт-то… это так… чёрт, какой же ты!..       Осевший на правую щёку звонкий короткий поцелуй и искренний громкий смех Ойкавы, заставил парня забыть все слова, которые он хотел сказать. Претензия внезапно испарилась в воздухе. Иваизуми мог лишь коснуться своей горячей щеки свободной ладонью и таращиться на бывшего капитана, что утирал слезинки с уголков глаз. — Ты начал так эмоционально говорить, Ива-чан. У меня сил и духу не хватило бы тебя тогда перебить. И, если честно, я давно уже хотел услышать твоё признание. Кто ж знал, что ты сможешь это сделать лишь с мыслью, что больше никогда меня не увидишь! — Ойкава смотрел на небо и выглядел донельзя спокойным и расслабленным. Будто сейчас потерянный пазл встал на своё место, и картина его жизни стала полноценной и невероятно красочной. — Какого чёрта тогда ты сам первым не признался, — пробубнил себе под нос Иваизуми, надеясь, что вопрос останется неуслышанным. Но нотки обиды, промелькнувшие в тихом голосе, Ойкава проигнорировать не смог.       Повернувшись лицом к Хаджиме, он вновь перекинул свою руку через чужое плечо и запутался пальцами в немного жёстких чёрных волосах, заставляя слегка наклонить голову и прижаться лбами. Снова их лица были близко к друг другу. Оба одновременно подумали, что к этому ещё надо будет привыкнуть, иначе сердце разорвётся от чувств куда раньше, чем будет достигнута хотя бы одна из их целей. — Ты мне нравишься, — проговорил Ойкава, выжидающее глядя прямо в глаза.       Хаджиме стойко выдержал целых пять секунд, а после вырвался из объятий и зашагал в сторону дома, отвернувшись от Ойкавы. Он чувствовал, что может взорваться и умереть из-за этих трюков с его смущением. — Ты нравишься мне! — крикнул ещё раз Ойкава, уже чувствуя боль в щеках из-за широкой улыбки. — Да-да, Дуракава, пошли уже домой, — отозвался Иваизуми, пока не желая показывать свою собственную улыбку бывшему капитану, чтобы у того не появилось нового повода для поддразниваний.       Тяжесть последнего дня в старшей школе полностью исчезла с плеч. Их признание слетело с губ неконтролируемо. В дрожащих словах, с краснеющими щеками, с дурацкими улыбками и моментами, с прерывистым дыханием, они, будто в сильном алкогольном опьянении, смогли разделить на двоих волнительное чувство. И, кажется, закат для них теперь не конец, а начало чего-то нового. — Ива-чан, а как же велик?! — всё ещё смеясь, кричит в спину Ойкава. — Ты катишь его до конца моста, потом я снова сяду за руль.