Лишь пара слов о...

Скрипнула входная дверь, в дом вошли новенькие. Людей здесь жило не больше десятка, потому поглазеть пришла добрая половина — от новичков всегда пахнет страхом и пылью наружных дорог. Вкусно. Рыжая макушка, две черных, прилизанная с бантом и растрепанная, полторы белые головы, что бы это ни значило, еще одна дивного розового цвета. И глаза, бесконечные глаза, удивляющиеся и разочарованные в большинстве своем — новички ведь вовсе не то, чего ждали старожилы. От того, что справа, несёт нашатырным спиртом и, кажется, гипсом, а у левого запаха просто не было, он будто и не жил никогда. Спокойные, одинаковые, черно-белые. Одинаковые не внешностью, — мальчишка справа высокий и приятный глазу кареглазый шатен, весь в бинтах, — неясно, то ли безмерно любит лишнее к себе внимание, то ли, наоборот, пытается от мира скрыться, не осознавая, что лишь привлекает пустые взгляды; черно-белая фигура рядом пониже и намного бледнее, нескладный тощий фрик, сотканный будто из легенд о полупрозрачных призраках-людоедах, а может и из той липкой и невидимой черной желчи, что обычно покрывает города, из негативных эмоций офисных воротничков и разнорабочих. От обоих пришельцев исходило неясное ощущение безграничного спокойствия, будто всё, что происходит на свете, должно было произойти и ничего с этим сделать нельзя, лишь смириться с трудностями и не сломаться, будто ничего в груди не застывало, когда посеревшие останки прошлых лет застилали небо, будто не бросалось в глаза, что высыпавшие дети никогда не будут счастливо жить. Фрик бегло осмотрел толпу и нахмурился, что-то, кажется, надумав, после поднял голову и начал разглядывать сопровождающего, тоже высокого и черноволосого Альма-матер, издали напоминающего, наверное, родного отца мальчишек. Новичков часто приводили воспитатели, судьба бросала на ветер детей, а после зачем-то разными путями приводила к полузаброшенной серой коробке без претензии на комфорт, к несчастным беспризорникам прошлого, что не нашли в себе силы оставить кошмар позади и уйти прочь. За спиной каждого человека здесь — история, жуткая и почему-то счастливая сказка. Особо удачливых отдали на воспитание родители, эгоистично уйдя в свои крохотные комнатки ниже уровня земли. Быть может, за бесконечные проказы, а может и что-то от кого-то скрывая в безлюдной глуши. Кого-то нашли на городской свалке, заживо съедаемого паразитами, с ними хлопот было больше обычного, дети часто болели, боялись холода и насекомых, долго приходилось налаживать режим приема пищи. Были, конечно, и жалобно скулившие заблудившимися псами под обрушевшимся приютом, интернатом, отчаянно цеплявшиеся за жизнь, пусть и знавшие, что собаку люди спасут с большей охотой. У последних, как правило, недоставало конечностей, и этот дом на пустыре был единственным местом, где калеки могли выпрямить спину и поиграть в мяч, порисовать на стенах, забыться. Новичков увели в кабинет директора слишком быстро, не больше чем через пятнадцать минут — обычно домовцы принюхиваются к новичкам три четверти часа, тихо обсуждаяповедение и внешний вид, бестактно оценивая и вынося поспешные вердикты совсем не заботясь о неловкости, что тяжелым одеялом давила на испуганных детишек под воспитательским крылом. Вышли часа через два, когда Солнце начало скрываться за горизонтом и облака приобрели цвет свёклы. С воспитанниками, конечно, покинули кабинет и воспитатели, почему-то оба. На самодельной скамейке ожидания у двери к тому времени сидели только двое мальчишек, оба, наверное, слишком выделяющиеся, один высокий и растрепанный, с веснушками и неясной длинной волос, вроде и короткие, да только шею на манер цепочки обвивала тонкая коса, второй низкий, совсем еще ребенок с коротко стириженными волосами двух цветов, весь какой-то черно-белый — черные туфли, белые носки, черный комбинезон над белой водолазкой, черная и белая заколки-спирали на белой и черной стороне волос соответственно, дитя, казалось, было воплощением контраста. Воспитатели тихо переговаривались, и, всецело поглощенные беседой, не обращали внимания на окружение, а один из безымянных, более живой, скоро подошел к ребенку и молча уставился на него сверху вниз, оценивая зачем-то, прямо как самого шатена оценивали шумные домовцы какое-то время назад. Пришел, похоже, к какой-то очень важной мысли, уверенно схватив того за рукав и с улыбкой затаскивая за угол для серьезного разговора. В предосторожностях смысла не было, всё равно до них никому не было дела. Взрослые все еще игнорировали мир, а оставшимся мальчишкам было, чем заняться, светловолосый старожил игнорировал всякие нормы и раздражающе лип, всеми доступными способами нарушая личное пространство фрика — обнимал за плечи, случайно толкал, широко жестикулируя, попытался даже обмотать чужое запястье косой, но и того было мало — все время говорил, говорил, говорил… Бесполезный треп о, кажется, прошедшем дне — фрик не слушал, он всё свое пребывание в сером доме внимательно слушал людей и устал так сильно, что сил на защиту от оружия массового поражения в лице нового знакомого не оставалось.

***

Вернулся партнер вместе со своим новым знакомым. Малыш искрился воодушевлением прямо как маленький пушистый щенок при слове «прогулка», парень рядом умело изображал радость, выходило даже почти не натянуто: — Эй, смотри, мы стали друг другу крестными, — слова бинтованного фильтровать не получалось, они неведомым образом просочились за вакуумный барьер, что возвёл вокруг себя фрик. — Он был безямянным, представляешь? Теперь я Метамфитамин! И откуда парниша таких слов понахватался… Всё же запомни, будь так добр. О, а рядом со мной, — тычок длинным пальцем аккурат в середину линии, отделяющей черные пряди от белых. — Рубедо. Забавный, верно? Теперь будет моим учеником, обещал со всеми здесь перезнакомить. Бросил на прощание «Ты осваивайся пока» и был таков, предатель. Домовцам теперь жизни не будет, еще предстоит узнать характер их… Метамфетамина, да? И все же имя неоправданно большое. Ему подходит, от шатена голова кругом в самом неприятном смысле слова, а как вырвешься из липкой паутины чужого разговора, обнаружишь брешь в самом своем существовании, и все же, наверное- — Эй! Я с тобой, между прочим, разговариваю, не делай вид, будто не слышишь, неприступный он весь такой, видите ли! О, обратил наконец внимание, устал тебя, черепаху, ждать. Опять с начала нужно, и все из-за тебя, это ты виноват! Ээх… Ладно, чего уж там. Итак, я, как уже давно говорил, но ты, само собой, не слушал — Данте, местный шутник, чудак, фокусник, нянька, эксперт по паранармальным силам, мастер на все руки и прочее, прочее, прочее, кем только не являюсь. Обращайся, как понадоблюсь, не стесняйся главное. А ты — Анимизм! Это, если ты, конечно, до того не знал, такое специальное учение о, хмм, жизни сущего? Все-все, что нас окружает, будь то скалы, реки, деревья, животные — все имеет душу, вот что там говорится. Вот такая вот вера, да. Знаешь, у нас сегодня зацвёл кактус! Вижу в этом знак судьбы, природа любит тебя. -… — Причём здесь ты, это хочешь спросить, так ведь? Ну, нам в доме, думаю, нужно больше жизни, больше загадок с ответом и без, а ты такой весь уставший, изнеможденный, будто держишься на идее и святом духе, один в один мессия! Вот и неси теперь ношу. Ты не один, не бойся, главное, здесь есть свои законы и порядки, я как крестный буду тебя защищать и подкармливать, никто ведь внезапной смерти не обрадуется, и, если даже благодаря чудесным рукам нашей Терапии ты не уйдешь к остальным богам, хлопот и волнений прибавишь всем, мне в особенности, ведь ну как так, обязан же был дать хлеб и кров, правильно? -… — Ну вот, я ведь говорю. Точно, дом-то показать тебе забыл! Пошли, начнем с двух самых важных для тебя точек, со столовой, приемы пищи три раза в день, и с больничного крыла, там, поверь мне на слово, будешь бывать часто, особенно в первые месяцы и после посещения столовой, чего там только не бывает. Все койки в подвале и, честно, я от тебя скрывать ничего не буду, там жутко, сыро и иногда крысы, зато клопов в доме совсем нет, хоть одна хорошая новость! — Вопрос. — А? Вау, ты и говорить умеешь, я глубоко впечатлен! А то знаешь, у нас здесь разный сброд, немые тоже есть, да такие, что почему-то слышат. А, опять сбился с темы, верно? Конечно, задавай, молчаливый ты мой, все расскажу как знаю, ничего скрывать не стану, честное даю тебе Дантевское слово! — Дом. Еще живой или нет? С трудом даются хриплые слова, горло болит и, кажется, он случайно повредил что-то, неприятно сглатывается металл. В кабинете отвечал на все вопросы поспитатель, Альма-матер, а Метамфетамин рядом поддакивал, изредка вставляя реплики. Анимизм еще плохо знал, как должен действовать речевой аппарат, наверняка съел половину звуков, тише лесного ручья выдав что-то невнятно-шипящее. Данте всё же расслышал, и, кажется, даже понял, что нужно сказать, тут же энергично затарахтев. Бесконечная шелуха рездражала, но он, кажется, не из тех людей, что могут ответить односложно на вопрос, пожразумевающий два варианта ответа. Нет, дом еще не стал Домом, работать много придется, и как всегда одному — стенам не ясны роли, но новички обязанности распределили, Метамфетамин берёт на себя всех живых, Анимизм работает со всем остальным как наиболее способный и ответственный. — Дом? Я не понимаю, о чем ты. Вот честно, совсем никак не пойму! Ваше молча. молчащи… молчаливейство? Ваше молчаливейство не открывают рот больше трех раз в день, но мог бы ты, ну, попробовать сказать еще раз? Попонятнее там, сменить формулировку, может просто отчетливее. О, я азбуку Морзе знаю, можешь мне настучать на стене! — Медпункт. — Быстро учишься! Как скажешь, впрочем. Ладно, значит экскурсия? Ну ничего, вот поговоришь пару месяцев, там и спросишь, ладно? — Данте вдруг сорвался на бег, белой птицей спорхнув, не забыв зацепиться за край рукава Фототаксиса. Несносный.

***

Длинный коридор с рядами окон. Серое здание того самого Дома освещал сейчас рассвет — один из тех, про кого люди почему-то говорили, что он мудрее заката, не только бесполезно оживляя немертвые вещи, но и вовсе невесть зачем их сравнивая. Небесное Солнце, между тем, почти полностью закатилось.