Дом

Темнота покрывает город совсем уж беспорядочно, игнорирует светящиеся фонари и окна, яркие неоновые вывески и блестящие огоньки процветающего города. Она игнорирует яркий, чуть ли не отчаянный свет, оставляющий в еë безграничной массе сияющие дыры. Альбедо вздыхает судорожно. Он не знает в какой момент монотонное расчëсывание волос превратилось в их нервное теребление и потягивание. От тишины голова кажется начинает идти кругом, а уши наполняться пронзительным звоном. — Альбедо, — скрип двери заставляет вздрогнуть и выдохнуть тяжело. В синих, до невозможности пустых глазах, замирают едкой смесью тоска и тяжëлая кручина. Как долго он ждал, что даже собственное отражение в идеально чистом зеркале стало вызывать лишь тошноту? — Я думал, ты не придëшь, — врач оборачивается к вошедшему не сразу, медлит, рассматривая его расстрëпанные, больше похожих на золото, волосы во всë том же зеркале. — Почему так долго? Итэр рот раскрыть не успевает, теряется в совсем уж неловком взгляде больше походящих на полупрозрачные стекляшки глаз. В груди колит от такого зрелища, так сильно, что хочется глаза зажмурить и просто прижать хрупкое тельце к себе. Настолько крепко, чтобы больше никогда не дать юноше отойти от себя. — Прости, — тихий шëпот разносится по просторной комнате и быстро затихает. Следом звучит лишь шорох сминаемой одежды, такой же тихий, как и всë до этого. Мягкий, почему-то успокаивающий. — Прости, — снова раздаëтся на самое ушко, но кажется уже совсем по-другому. Мягко, аккуратно, тепло и как-то по-домашнему уютно. В скольжении ладоней по своим плечам Альбедо чувствует что-то неуловимо родное. Греющее сердце пуще самой сильной печи. Уже не хочется злиться на Итэра, такого же потерянного ребëнка, как и Альбедо сам. Лишь обнимать, сжимать холодными руками так крепко, как только позволит измождённый бессонной ночью организм. Только так, в приятной близости беспощадный шторм в груди Альбедо затихал, уступал место мягкому, заботливому штилю. — Не злюсь я, — за тихим фырчанием следует слегка неуверенная, но явно искренняя улыбка. — И не тормози. Тонкие пальцы рукав рубашки не разжимают до самой спальни, сжимают так трепетно, что хочется разреветься на месте. Кажется, что каждое действие Альбедо — особая слабость Итэра. Слишком мило даже для субтильного врача. В комнате ничего нового не оказывается, лишь прежние постель да шкаф с письменным столом. Всё в лёгком, почти незаметном и чуть ли не родном беспорядке. — Чего ты завис? — Итэр теряется в шорохе одежды и тихом шуме ветра из распахнутого настежь окна. — Я устал ждать. В своём молодом парне Альбедо кажется видит то, чего не видит никто. Что-то неуловимое и таинственное, но оттого завораживающее лишь сильнее. Юного блондина врач понимает как-то особенно хорошо. Итэр отличается ото всех, ото всех в Мондштадте. Отличается неподдельностью улыбки и готовностью помочь абсолютно безвозмездно. — Иду я, — в тихом бурчании слышится извечная шутливость, такая мягкая и едва заметная, существующая на самой грани небытия. Когда ткань пропадает с кожи, то особенно резко чувствуется низкая температура в комнатке. Но в халцедоновых глазах блещет лишь дикий голод. Пронзительный взгляд сочится желанием как мокрая губка водой. Итэр кажется и не против помочь Альбедо унять свою похоть. В движениях чувствуются лишь плавность и грация, ничего лишнего. Светлые волосы, спадающие неугомонным водопадом по бледным спине и плечам, походят больше на жидкое золото — так заключает врач, подтверждая своё наблюдение лёгким кивком. — Иди сюда, — тихий голос хрипит, так и манит к себе. Альбедо улыбается, немного ёрзает на мягкой простыне и терпеливо ждёт. Ждёт и тогда, когда поблёскивающие от персиковой гигиенички губы касаются его собственных в неловком поцелуе. Так осторожно, что у Альбедо сердце удар пропускает. К чёрту нежности. Не первый и не последний раз, когда светловолосый юноша может сделать Итэра своим целиком и полностью. — Подвинься, — тонкие брови сходятся на переносице резковато, но вызывают лишь усмешку. — Эй, я серьёзно! — Ты и серьёзность несовместимы, — Альбедо мотает головой и бесцеремонно тянет паренька за руку. — Так и будешь в недотрогу играть? Ну же, Итэр, я так хочу тебя трахнуть… Я так ждал… Тихое хныканье наполняет комнату совсем ненадолго, прерывается повторным поцелуем. Молодой хирург тем не менее просьбу исполняет, двигается, позволяя светловолосому чуду лечь рядом. Непреодолимое желание коснуться хрупкого тела везде выражается лишь бережным сжимаем стройных ног. Альбедо ёрзает, никак не может выбрать удобное положение. — Ал, тише. Не торопись. — мягкие губы накрывают другие, более сухие и искусанные из-за частых переживаний. Итэр вздрагивает, слыша чужой всхлип. Теряется в тихом, но почему-то бьющем по черепной коробке звуке. — Я не спал сегодня. Всю ночь не спал. Я… — Альбедо поджимает губы, уводит стыдливо взгляд, но рук от парня убрать не хочет. Не может. Итэр кивает едва заметно, взглядом скользит по правильным чертам лица и молчит. Просто молчит, старается дать понять, что готов выслушать любую из историй врача. Длинную, короткую — любую. — Бедо, — короткий поцелуй приходится в переносицу, но он кажется мягче любой пуховой перины или ваты облака. — Всë хорошо. Ты не должен ждать меня, чтобы поспать. Слегка пухлые губы тычутся в щëку с едва ощутимой щетиной и за ними следует смешок. — Не молчи. Ты правда из-за меня не спал? Итэр теряется в тишине. Не решается нарушить её неуместным упрëком. Он знает, как не хватает молодому хирургу контакта и простого человеческого тепла. Знает, как горьки слëзы Альбедо после неудачной операции и как долго он потом корит себя за беспомощность. Итэр не может его осуждать. Никто не может. — Прости, — сколько бы юноша ни рылся в том самом крошечном отсеке мозга с броскими буквами «словарный запас», ничего лучше он придумать не смог. Ничего утешительнее сухого «прости». Ветер за окном нещадно гнëт тонкие ветки и листки. Темнота наконец опускается на улицы полностью, укрывает их в отсутствие тëплого солнца и не даëт даже лучикам лунного света прикоснуться к ровным рядам домов, паркам и миллионам переулков. Но ночи в Мондштадте не менее родны, чем ясные дни. Итэр улыбается уголками губ, наконец отрываясь от ярких фонарей и переводя взгляд на своего парня. — Люблю тебя. Его руки аккуратно обвиваются вокруг Альбедо, бережно скользят по рëбрам и спине, прижимают к тëплому телу самого Итэра и, как он искренне надеется, помогают врачу успокоиться. В ответ раздаëтся лишь тишина, разливающаяся по всему телу приятной гущей, проникающая сквозь ушные раковины дальше в мозг и, кажется, даже в самое сердце. Оно бьëтся почти ровно. Лишь изредка ускоряется, когда аккуратные пальцы скользят по мягким, почти белым прядям и убирают их с искренней заботой со лба и щëк. Итэр улыбается, когда убеждается в том, что чужое сердце бьëтся точно также. Он так и не убирает голову с чужой груди, прикрывает глаза, чувствуя, как наконец вышедшая из-за облаков луна позволяет своим бледным лучикам играться на его веках беспорядочным образом. За окнами привычно не слышно безобразных голосов разгулявшихся выпивающих. Итэр, порой, и сам был не уверен в причине; то ли район хороший, то ли пьянчуги все как один пунктом своего назначения выбирали «Долю Ангелов». Или дело в Мондштадте? Где-где, а в городке на самом севере страны люди казались до приторности доброжелательными даже в самые плохие времена. — Спокойной ночи? — голос разносится по комнате быстро, затихает в прямых углах, будто бы впитываясь в бледно-серые стены, а не отражаясь от них гулким эхо. Если делить жизнь на полосы, как это принято у некоторых, то эта определëнно белая. Идеально белая, блестящая на ярком солнце и отражающая и так отражëнный свет луны. Улыбка расцветает на пахнущих вишней губах сама. Несмотря на то, сколько всего им придëтся пройти вместе, они смогут. Любая полоса, хотя бы отдалëнно напоминающая тëмный оттенок какого-либо цвета будет обогнута за сотни километров. — Спокойной, — где-то над ухом голос превращается в мелодичный шелест, застывающий в уже много слыхавшей комнате. Если расчертить всю жизнь на полосы со своим цветом, то наверняка получится кривоватая зебра. Они лишь идут вперëд, медленно, но уверенно пересекают улицу на яркий зелëный свет. Но даже так никто не защищëн от неосмотрительных водителей, не смотрящих на светофор. Даже так, Итэр уверен, что сможет защитить Альбедо от кого-то вроде них. Неважно как. Неважно, что будет с ним самим. Важны чувства и искренность, именно то, что он вкладывает в своë медленнее обещание быть всегда рядом с молодым, невероятно любимым врачом. А для счастья им не хватает только уютных утр в не менее уютной постели у вечно открытого окна, из которого видно лишь скромный парк да шпили роскошного собора Барбатоса в центре милого сердцу городка.