Артур

От появления Артура Рома был без ума от счастья. Среди людей близких друзей у Ромы не было — он ходил играть с парнями в футбол, если мог бегать после очередного внушения от отца, или на гору, чтобы кататься на портфеле, как на санках, давал списывать Кольке, с которым сидел за партой, периодически общался с соседским Андреем, хоть и не по своей воле, но никогда не чувствовал себя частью команды, не понимал того, о чем писали в книгах и показывали в фильмах. Знал, что «все за одного» бывает только у пионеров и мушкетеров. Любимые бабушка с дедушкой жили далеко. Мама с отцом на друзей не слишком тянули, вторая бабушка тоже. Братьями и сестрами Рома был обделен. А больше у него никого и не было. И тут вдруг — пес! Пусть еще совсем щенок, а не умный и верный друг, как Герцог у Пенрода, зато настоящая собака! Тонна негодования от мамы, которая всегда была против животных в доме, предупреждение, что Артур — его, Ромы, ответственность, от отца, ранние подъемы, чтобы успеть выгулять Артура до школы, обязательные выгулы ближе к вечеру и бесконечная радость от самого факта — он теперь не один. Артур делал с ним все: они вместе читали учебники, привалившись друг к другу, вместе по маминому требованию ходили в магазин, и Роме даже привязывать его не надо было — Артур послушно ждал у входа, — и вместе носились по квартире, убираясь — Артур после прогулки грязь оставлял, Рома ее смывал. Спали они тоже вдвоем. В одной кровати. Потому что Роме это нравилось, а Артур не был против его радовать. Разумеется, в их идеальной жизни случались казусы. Первый — сгрызенные тапки — прошел, к счастью, без особых последствий. Потому что тапки были Ромины. Отец покачал головой, порычал немного, объявил, что новые тапки ему сейчас покупать никто не станет, и ушел, бросив уже за спину: — Еще раз не уследишь — пеняй на себя. Разумеется, он не шутил. Отец вообще редко шутил, Рома это знал и следить за Артуром стал внимательнее, окончательно отдав свои тапки на растерзание и упрашивая его не пакостить в остальном. И Артур честно старался, вообще-то. Ничего больше не грыз, не шумел, не попадался родителям на глаза и даже научился останавливаться на пороге после прогулок и ждать, пока Рома не сходит за тряпкой и не вытрет ему лапы. А потом Рома проспал, и случился второй казус. Рома подозревал, что несостоявшаяся утром прогулка с Артуром может закончиться плохо, и из школы бежал со всех ног. Будь судьба к нему чуть благосклоннее, он бы просто убрал лужу, вывел несчастного Артура погулять, все отмыл и забыл об этом, но судьба Рому вообще мало любила. К подъезду они подошли вдвоем, вместе с отцом. Тот забыл с утра свою банку с едой и пришел обедать домой. Поднимаясь по лестнице, Рома убеждал себя не трусить. Ремень — это не так страшно, лишь бы отец Артура не трогал. Да даже если шнуром, пусть. Петли только выглядят ужасно, зато сходят проще, чем глубоко сидящие синяки от пряжки. Виноватый Артур встретил их прямо на пороге. Лужа — под Ромкиной дверью. Отец с выполнением обещания затягивать не стал. Он замахнулся было на Артура, но наткнулся на встрявшего между ними Рому и передумал, вынул ремень из брюк и отхлестал Рому прямо в коридоре, стоячего, крепко прижимая его к стене и попадая больше по ногам, чем по заднице. Артур к счастью, на защиту хозяина не бросился и трусливо забился куда-то в коридоре, подальше от разъяренного отца. Рома его за это не винил — если бы он мог, забился бы тоже. После порки была уборка — прямо на месте, не отходя от лужи и не надевая штанов. Чем пришлось. После уборки — новое обещание: — Еще раз такое повторится — выкину его на хрен, пусть на улицах ссыт. Понял? Рома понял и больше не просыпал. Ни разу. Следующие грехи Артура удавалось вовремя скрыть — про неожиданно подранную обоину на выпирающем углу коридора Рома сказал, что случайно шаркнул портфелем, когда шел, и без сожаления подставился под отцовский гнев, разбросанные от скуки вещи успешно отряхивал и раскладывал по местам, пятна и прочие радости жизни Артура отмывал. И вообще успешно справлялся. До весны. Весна выдалась на удивление теплой — снег растаял уже к концу марта, к началу апреля улицы высохли, а воздух нагрелся. Рома быстро понял, что Артуру сидеть весь день в душной квартире — жарко, и стал давать ему больше воды, боясь, что однажды придет со школы, а друг не дышит. О том, что большему количеству воды надо куда-то деваться, он подумать не догадался. Конечно, проснувшись с утра в мокрой кровати, Рома поначалу рассердился на Артура, но понимал — сам он виноват больше. Не надо было столько его поить перед сном! Или выгулять надо было еще раз. Артур же скулил ночью, просился, можно же было хоть до ванной его дотащить, а он… А он просто хотел спать и даже не проснулся толком, просто обнял Артура покрепче и провалился в сны еще глубже. А Артур сделал то, что мог. Понятное дело, невезение Ромы и в этот раз было полным — проснувшийся и собиравшийся на работу отец не мог не заметить, как сын тащит в ванную свою одежду и постельное белье, окинул всю развернувшуюся перед ним картину полным отвращения взглядом и констатировал: — Я предупреждал. Примерно в этот момент Рома понял, что Артура простил раз и навсегда. А в следующую секунду уже крикнул успевшему развернуться в сторону его комнаты отцу: — Это не он! И повторил, когда ошарашенный отец обернулся: — Это не Артур. Прости. Отец орал как никогда раньше. Раньше была ругань, были скандалы с матерью, были отчитывания и взывания к совести, но все это меркло по сравнению со следующей за словами поркой. В этот раз крики не померкли. Отец распалился и орал, что только младенцы ходят под себя, что Рома — позор всей семьи и всего города, если так и не усвоил, что ссать надо на унитаз, что он, наверное, психически больной, идиот и полный кретин, раз не может дойти до туалета. А Рома слушал. Вжимал голову в плечи, вполне по-настоящему чувствуя стыд, готов был разреветься и ждал исхода. Позволил увести себя на кухню и перегнуть через стол, радуясь тому, что отец не увидит так и лежащего на кровати мокрого Артура. Смолчал, когда отец окатил его холодной водой, «смывая позор». Старался терпеть, пока ремень хлестал по мокрой заднице, а потом, когда терпеть не было сил, впился зубами в кулак и продолжил ловить удары. Клятвенно обещал отцу повзрослеть и большего его так не позорить. Извинялся перед матерью за испачканные вещи, обещал все постирать самому, сейчас же, а потом уверял, что не болен — просто так случилось, ничего страшного. Жмурился от боли в ухе и соглашался с отцом, что недержание в его возрасте — это очень страшно и стыдно. Долго ревел, обняв голову Артура, когда за родителями наконец закрылась дверь, а потом еще дольше стирал и сушил вещи, постельное и матрас. Почти без обид и без страха подставился вечером под новую порцию ремня — за прогул школы. Вывел Артура на прогулку, наплевав на то, что каждое движение причиняло боль, а сил идти почти не было, потому что повторения всего этого кошмара не хотелось. А еще через несколько месяцев искренне рыдал, понимая, что готов был бы хоть каждый день получать и терпеть, хоть каждый день все стирать и убирать, лишь бы не лишаться друга. Только сделать ничего не мог — родители от Артура уже избавились, пока Ромы не было дома. Рома, спасаясь от стыда и отчаяния, убедил себя, что Артура отдали кому-нибудь, но все равно еще несколько недель обходил ближайшие дворы и помойки, слабо надеясь и не представляя, что будет делать, если найдет его. И так и не нашел. А теперь Рома снова убирает лужу. В этот раз — за котом. Стёпка забыл, что запирать дверь туалета теперь нельзя, и хлопнул ею, а Дракон терпеть такого обращения не стал. И Рома не злится. Ни на кота, ни на сына. Зато ночью Дракон снова придет к ним с Машей в спальню и уляжется в его ногах, злобно топча их по пути, а потом больно царапая, если Роме вдруг приспичит ночью пошевелиться. И напомнит этим Артура. Напомнит, что даже в его — Ромы — детстве было что-то хорошее. И успокоит — сейчас его сильно больше.