Спасибо, я жив, пока ты со мной

      Он опять сделал это. Они снова поссорились. Он снова обидел её. Это был замкнутый круг. Таня знала, что изменить Кирилла не получится. Он такой, какой есть: жёсткий, даже жестокий, язвительный, грубый. Но… такой родной и привычный.       Они были вместе с раннего детства. Жили рядом, ходили в один детский сад, учились в одном классе. Таня была странным ребёнком. О таких ещё говорят: «Не от мира сего». Она мало с кем общалась. Все почему-то считали, что она очень гордая. Нет, всё проще. Она панически боялась людей.       Но человек существо социальное (к её огромному сожалению), и, как бы она ни любила одиночество, ей хотелось иметь друзей. Просто человека, с которым можно было бы поговорить, который пошёл бы с тобой куда угодно. Таня свято верила, что с появлением такого человека её жизнь изменится.       Что ж… жизнь действительно изменилась. Только не так, как она хотела.       Это были странные отношения. Просто в какой-то момент он стал ходить вместе с ней до её дома, хотя его собственный в другой стороне от школы и так ему приходилось делать крюк. Когда Таня анализировала всё произошедшее с ней, стало понятно: их больные отношения начались отнюдь не в старших классах, нет. Так было с самого начала.       — Что ты смеёшься!?       Таня действительно заливалась хохотом. Как можно было не смеяться, когда он стоял перед ней, сырой с ног до головы. А всё почему? Потому что они нашли голодную собаку и не смогли пройти мимо. Чем она им отплатила? Поела купленный на карманные деньги корм, облизала руки «спасателей» и обрызгала Кирилла водой из ближайшей лужи.       Так как попало не Тане, именно ей было смешнее всего.       — Что не так? Как по мне, ты выглядишь просто потрясно.       Она вновь согнулась пополам в новом приступе смеха. А вот Кирилл стоял мрачнее тучи. Кажется, он вот-вот готов спустить на девочку всех… Кхм… Собак.       — Это всё ты! Это из-за тебя я теперь весь промок! Ты хоть представляешь, как мне дома влетит?       О-о-о! Здесь она не смогла промолчать!       — Что значит из-за меня? Откуда я могла знать, что всё выйдет так? Ты сам стоял рядом с той лужей!       Мальчик грозно посмотрел на неё и выплюнул горькие слова.       — Если бы ты не была такой приставучей и не заставляла меня идти с тобой, этого бы не произошло. Разве самой не противно от такой трусости? Что сложного в том, чтобы дойти одной?       И развернувшись на пятках, он гордо (насколько гордо можно было идти с заляпанными грязью штанами) стал продвигаться к дому.       — Н-но… Ты же сам.. Сам пошёл за мной! Кирилл! Как же…       И Таня забежала в подъезд. В тот вечер она проплакала несколько часов. От слов мальчика было больно и до жути обидно. Неужели она и правда такая прилипала?       А на следующий день он как ни в чем не бывало подсел к ней на перемене. А она не стала заострять внимание.       Кирилл был не менее странным, чем она сама. Только она это признавала и училась с этим жить, а он пытался всеми силами «притвориться нормальным». Он отрицал то, что отрицало общество, он шёл на поводу стадного инстинкта. Но так и не влился. Он не принадлежал к классу тех людей, на которых пытался походить. И от этого сильнее злился. И не понимал этого. Единственным человеком, оказавшимся рядом, была Таня. Он плевался ядом и поливал её ушатами помоев. А она верила, что сможет изменить его.       В семье Кирилла были совсем другие ценности. И к своей семье он тоже не принадлежал. Он был другим. Поэтому дружил с Таней, поэтому ссорился с родителями. Но не смог смириться со своими отличиями. Он видел в ней что-то светлое и тянулся к этому. Только вот светлого ничего не было. Она была человеком с чёрной дырой внутри. Она медленно топила их обоих, хотя и не хотела этого.       В начальной школе Кирилл связался с «плохой компанией». Во всяком случае в представлении Татьяны: они рисовали граффити, бегали по заброшкам, занимались мелким вредительством… и матерились. Да, маленькие ещё мальчишки матерились как сапожники. И с ней он разговаривал так же.       Таня бежала на встречу компании ребят. Она так давно не видела своего, всё ещё единственного, друга, что не могла сдерживать улыбку. Ей не терпелось расспросить Кирилла о его каникулах. Он ездил в деревню, к бабушке, наверное, там было столько всего!       Но… кажется, виновник её хорошего настроения совершенно не разделял этой радости. Он только раздражённо хмурился и нервно посматривал в сторону новых знакомых.       — Кирилл! Ты приехал! Я так ждала тебя!       Послышались глухие смешки парней, лица которых Таня смогла разглядеть только сейчас. И они ей не нравились.       — Чего тебе?       Что ж. Это было грубо. Она не любила, когда мальчик разговаривал с ней таким тоном. И много раз говорила об этом.       — Э, малой. Чё, у тебя девчонка есть? А чё не сказал?       И они разразились гулким смехом. А на лице Кирилла разлилась краска.       —Нет, вы неправы. Кирилл – мой друг!       Компашка стала ещё сильнее заливаться смехом. А вот Киря.. Если бы взглядом можно было убивать, она лежала бы ничком.       Самый высокий (видимо, негласный лидер группы) повернул голову в сторону мальчишки и с прищуром спросил:       — Друг? Так ты, малой, стало быть с девчонками дружишь? Так чё рядом с нами делаешь? Мы с мямлями ничего общего не имеем. — Тут он обратил внимание на Таню. — А ты чё? Чё это у тебя за сумка? Дай-ка мне!       Она отбежала в сторону и жалобно посмотрела на Кирилла. Тот только слабым кивком головы указал в сторону её дома и чётко дал понять, что её не рады здесь видеть.       — Да, чё, сам не видишь, Андрей? Она странная какая-то. С чего-то решила, что я её друг. Не трогай ты её. Дурочка местная…       Она в очередной раз пыталась его изменить. Не могла свыкнуться с его недостатками и пыталась его исправить. Но невозможно исправить то, что исправляться не хочет. Да и сама она была ненамного лучше. И себя тоже починить не получилось. Уже тогда, в детстве, все спрашивали, зачем она с ним дружит. Да и его компания спрашивала подобное. В тех кругах зазорно дружить с девчонкой. Но они не могли не дружить, они были привязаны друг к другу слишком крепко. И его смущала эта дурацкая привязанность, поэтому он всё чаще делал ей больно. По-детски глупо и зло. Только дети могут быть столь жестоки.       А она терпела и оправдывала его. Боялась отпустить. Видела в нём, что не видели другие. В глазах Тани он был совершенно другим человеком.       — Та-а-ань! Ну, Таня. Чё, все ещё дуешься? Ну и дура!       После того как Киря так жестоко о ней отозвался, Таня не разговаривала с ним несколько дней. Ей было неприятно даже слышать его голос, в нём появились холодные, незнакомые ей нотки. Она не понимала, зачем он приходит, раз она так его раздражает.       — Чего тебе? Разве это не я постоянно за тобой бегаю?!       Он тяжело вздохнул и развернулся к ней боком. Он упёрся взглядом в соседнюю стену и пробурчал:       — Не мог я им сказать, что дружу с тобой. Они бы и меня, и тебя сожрали. Ты бы пожалела…       — Зачем ты вообще с ними общаешься! — Она решительно не понимала! Что он находит в этих людях?!       — Ну, а с кем мне ещё общаться? С ними весело. Ты же не любишь по заброшкам гонять. Паркур не любишь. А я люблю. Я ведь не перестаю с тобой общаться, глупая. Просто… Просто им не нужно об этом знать, хорошо?       И он улыбнулся ей своей искренней, задорной улыбкой. Как она могла не простить? И пусть она не услышала настоящих извинений! Кирилл любил природу. Несмотря на свою внешнюю грубость, он берёг каждую веточку. Его интересовали совершенные мелочи: ползущая букашка, рубиновый закат и первый цветок. Он боялся показаться уязвимым, поэтому долго пытался спрятать свою увлечённость. Но Таня всё видела.       Кирилл опять отстал, а она не сразу это заметила. А когда растерянно обернулась, увидела, как он завис около какого-то растения. Тяня не сразу поняла, что это.       — Что ты… Это же астрагал! Ты только не срывай, он же…       — Ага. Такой только у нас растёт. Прикольный, жёлтенький.       — Ты как про него вспомнил вообще?       На этот вопрос ответа так и не последовало…       Это был ещё один сучек в их взаимоотношениях. Они вроде бы знали друг о друге всё, при этом не зная ничего. Он был максимально скрытным. Не умел говорить о чувствах, не умел извиняться и не умел прощать.       Они ссорились так часто, что это уже перестало быть каким-то событием. Таня даже думала, что она больше не расстраивается из-за таких мелочей. Только вот это было неправдой.       Ближе к старшей школе она окончательно сломалась. Закрылась и отдалилась от всех. Что-то, какой-то стержень внутри неё лопнул. Теперь она ходила, только опустив глаза в землю, сутулилась и была крайне потерянной. Она уверилась, что является проблемой всех проблем и стала прятаться ото всех. И от него тоже. А потом начала почти отгонять его от себя. Она не хотела, чтобы ему было больно, но причиняла ещё больше страданий.       — Тань? Таня… Ты чего, плачешь, что ли? Что случилось?       — Уходи, Кирь. Не трогай меня. Не смотри, пожалуйста. — И вот она вроде твердит ему уходить, но он не может. Не может бросить её, когда на лице такая беспомощность, когда в глазах столько боли и слёз.       Он придвинулся ближе к ней. Перед ними тихо шумела речка и качались деревья. Он долго искал её, пока не зашёл в эти заросли. Если она пыталась спрятаться ото всех, а особенно от него, то только так. Дурёха. Он знал её слабость к воде. Поэтому и начал с обхода берега. Хотя в этот раз она ушла довольно далеко.       — Иди сюда.       Он больше не слушал её тихие протесты. Эти глаза говорили сами за себя. Кирилл не был особенно тактильным человеком, не любил обниматься и вообще редко позволял себя трогать, но ей это было нужно. Даже он это видел.       Как-то само собой получилось… он просто стал медленно покачиваться из стороны в сторону. Таню всю трясло, но она плакала почти беззвучно, изредко всхлипывая.       — Слушай, расскажи мне, что случилось? Может… Ну, это.. Может, я как-то помочь могу?       — Мама… — И Кирилл всё понял без объяснений. Маме стало хуже. И, черт! Как же хреново от того, что он решительно ничего не может сделать! Как бы того не хотел!       — Всё будет хорошо, слышишь! Её вылечат! Ей будет лучше! Не сдавайся, хорошо! Никогда не сдавайся, ты нужна своей семье…       – «И мне», – повисло в воздухе. Но ему не хватит духа сказать это вслух.       — Спасибо, я… Очень ценю…       Они просидели так до самого вечера. Будто в насмешку над ними на небе разливался алый закат. Такой яркий, какой бывает только тёплым, ясным вечером. А они просто смотрели на него в отражении воды. Иногда тихую рябь разбивали караси. Иногда летали чайки. На душе было тревожно. Но Кирилл только крепче прижимал к себе девушку и тихо дышал ей в затылок. Он и сам силился поверить, что всё будет хорошо. Обязательно будет.       Мысли её были всё депрессивнее, а слова всё более едкими и злыми. Ей было перманентно плохо. Просто всегда. Она не спала, много думала и медленно сходила с ума. А Кирилл смотрел на всё это и хватался за волосы. Несмотря на все то, что он говорил, он всё рано был привязан к этой странной девчонке.       Ко всем его проблемам прибавилась ещё глупая, ничем не обоснованная влюблённость. Просто они были вместе почти 24/7. Наверное, это было ожидаемо. Но вот это вряд ли были реальные чувства. Просто при бушующих гормонах и единственном человеке женского пола рядом… И он абсолютно не знал, что с этим делать, поэтому вновь плевал ядом и психовал.       Теперь уже Таня проверяла его на прочность. Ей было панически необходимо почувствовать себя нужной и важной. Почувствовать себя нужной ЕМУ. Поэтому она постоянно спрашивала:       — Почему ты со мной дружишь? Мы же так непохожи?       Сначала он отвечал, что ему интересно. Потом, что больше не с кем (они оба смеялись и бесились). А потом он стал отвечать, что не дружит с ней.       Вот тогда стало понятно, что их отношения катятся в яму. Глубокую и тёмную. С Таней стало тяжело, с Таней стало больно. В то время, как у Кирилла становилось больше интересов и больше людей, мир Тани сузился до размеров их двоих. Она цеплялась за него, как за спасительную соломинку, и надеялась, что её начнут вытягивать так же, как когда-то делала она. Но этого не произошло. Он испугался. Для него было привычным сбежать поджав хвост. Он всегда так делал. Они выросли. Большие детки — большие проблемки. У них просто разошлись пути. Если Таня в какой-то момент стала с гордостью носить звание «ненормальная», то Рассадин приспособился. Замаскировался, влился. Потому что соблюдать «нормы» банально проще, чем даже просто пытаться плыть в другую, в свою, сторону.       Всё, что они так долго строили, начало рассыпаться в тот момент, когда оказалось, что на их «дружбу» работает только она. У Коловой больше не было сил поддерживать и сглаживать углы. Когда они были маленькие, он кричал и она кричала в ответ, заводилась с полуоборота. Он называл её истеричкой. Он говорил, что это она виновата в том, что он так поступает. Хах, типичное проявление абьюза. Когда у неё стало больше одной извилины и ей надоело ссориться, она стала избегать стычек. Пропускала его язвительные комментарии мимо ушей, сводила всё к шуткам и делала вид, что его сволочизм её совсем не задевает. Но ей было обидно.       — Вот и чё я с тобой время трачу?! Лучше бы с парнями мяч попинал. Или ещё лучше с Оксанкой в гору сходил!       — Но ведь можно и со мной сходить. Я согласна, там сейчас так красиво...       Она и правда была бы рада прогуляться до горы. Летом там самая лучшая пора. Самый лучший вид на город…       — Да что от тебя толку-то? Только ныть всю дорогу будешь!       И она промолчала. Ей не хотелось ругаться, слишком много энергии на это уходит. И она ничего не докажет. Поэтому она только молча продолжила плестись за ним.       К его чести, он позже заметил её необычайную задумчивость. Он не привык к такой молчаливости своего компаньона.       — Ты чего притихла? Что-то случилось?       Она только мягко покачала головой. Ей не хотелось ему больше ничего объяснять. Да и зачем? Наверное, Таня привыкла. Вот такой он. Жёсткий, безэмоциональный. Ну и пусть. Главное, что рядом.       Рассадин тоже перестал справляться с собой. У него заканчивались силы и брать их стало неоткуда. Он думал, что перерос свою глупую влюблённость, но вместе с ней пропало ощущение близости с Таней. Кириллу стало казаться, что они говорят на разных языках. Она постоянно говорила что-то «на умном», и это неимоверно его бесило. Она заставляла его меняться, пыталась как-то советовать и помогать. А он не хотел. Он хотел детства и беззаботности.       Она становилась всё более «ненормальной». В глазах родителей он и так казался чем-то странным и излишне выделяющимся, а когда они стали видеть (а не только слышать) Таню рядом со своим сыном… Ему ясно дали понять: Коловой в жизни в их семье не место.       Как бы ни старалась Таня, её так и не приняли. Но она не могла даже представить такую подлость от этих людей. Они обвинили её в лицемерии, но она правда любила их всех. Может, они разговаривали друг с другом всего пару раз, но она сочувствовала и радовалась любым событиям, происходящим у них. Она улыбалась, когда видела его маленького братика. Навзрыд ревела, когда его отца сразил инсульт и он стал частично не дееспособен. Старалась быть его поддержкой и опорой, когда Кирилл стал фактически главой семьи. Но они не поняли. Подумали, что она злорадствует и чего-то от них хочет. И он выбрал семью. Таня не могла винить его за этот выбор. Нет ничего дороже семьи.       Но было бы гораздо честнее, если бы он сказал всё на прямую и не мучал её своей непостоянностью. Она бегала за Рассадиным, как верная собачка. Так они и существовали: болезненная привязанность и страх потерять друг друга. Пока однажды Таня не встретила Савелия…       Савва был совершенно другим. Во всяком случае внешне с Кириллом они отличались разительно. Савелий был весёлым и обходительным. Часто, заразительно смеялся. И вроде бы всё было просто замечательно, ещё и мерзотность Кирилла отошла на второй план. Но что-то не давало Тане покоя.       Например, прикосновения. В них хоть и не было двойного дна, но… В объятиях Кирилла, в эти очень редкие моменты, Таня чувствовала умиротворение. Когда она, зарёванная, сидя с ним на берегу реки, находила его руку и их пальцы переплетались, ей становилось спокойно. Когда они, уставшие после тяжёлой прогулки, садились на траву и Таня опускала голову на его плечо или когда, прикрываясь маской безразличия, они машинально закрывали друг друга рукой, если проезжающая машина неслась с невообразимой скоростью, Таня тоже успокаивалась. После того, как машина уезжала, они оба ворчали и обвиняли друг друга в глупости, но мысленно выдыхали: всё хорошо.       С Саввой было не так. Она не чувствовала себя с ним в безопасности. Он старался прикоснуться к ней в любую свободную секунду, и Таня, придающая прикосновениям сакральный смысл, тушевалась и закрывалась. Он втягивал её в объятия, которые казались липкими и сальными. Они были тяжёлыми и неуютными. Пусть он не делал ничего, выходящего за рамки приличия, предчувствие просто орало и взывало к благоразумию. Красными буквами. Капслоком. Савелий будто был чужим. Как чёрная капля на белом листе. Но на свою беду Таня не стала слушать подсознание. Внутренний котик, любящий внимание, просто растекался перед его ногами и глушил все остальные чувства. А вот Кирилл всё видел. Савелий был ему отвратителен. Он казался мерзким и лживым. Кирилл был уверен: этот таракан решил навредить Тане. Но только вот… Вы когда-нибудь пробовали переубедить влюбленную девушку? Не стоит и пытаться: она вас пошлёт.       Вот и Кирилл со всеми его доводами был послан… В тёмный лес! И ему не осталось ничего, кроме как, продолжая плеваться ядом, следить за этими двумя. Они даже несколько раз дрались с этим психом. И этим непременно доводили Колову до слез.       А потом Кирилл отчаялся. Когда Таня в очередной раз пришла читать ему морали, он наорал на неё.       — Я знаю, почему ты всё время дерёшься с ним! Ты ему завидуешь, Кирилл! И ревнуешь меня к нему. Мне отвратительно твоё поведение. Сколько же можно! Как маленький, честное слово…       И она болтала, болтала, болтала. Нудные, монотонные речи. Сначала он просто с усмешкой её слушал, Таня спрашивала «почему», но ведь он не раз отвечал на этот вопрос. Он не раз предупреждал её насчёт этого придурка. Может, Кирилл и выражался достаточно резко, но ведь он же говорил правду! И тут его прорвало. Сегодня он ей всё выскажет.       — Завидую, значит, да? Я. Ему. Нет, дорогая. Я уже не раз говорил, что не в зависти дело. Не раз показывал, что он просто использует тебя. А ты ведёшься, идиотка. Если ты так непрошибаемо тупа, мне не о чем с тобой разговаривать! У меня и без тебя проблем по горло. Если бы ты не была так увлечёна своим хахалем, заметила бы, что моему отцу стало хуже. Но вместо того, чтобы помогать ему, я торчу тут с тобой и слушаю твои бредни. Уж ты-то, умная такая, должна понять, что мне не до этого.       — Ты говоришь, что я глупая? Ты ведь опять оскорбляешь меня! И ты прекрасно знаешь, что я переживаю за твою семью, словно она и моя тоже! А вот тебе насрать на меня. Когда моя жизнь стала налаживаться, ты решил утопить меня в своём яде? Ты завидуешь, что у меня лучше, чем у тебя? Но ты прекрасно знаешь, что я буквально месяц назад маму похоронила. Послушай, мы могли бы справиться со всем. Вместе. Если только ты примешь Савву…       — Не нужна мне ты! Не. Нуж. На. Слышишь?! Я не хочу справляться с чем-то вместе с твоим придурком. Я уже говорил тебе: либо я, либо он. Ты выбрала его. Флаг вам в руки. Проваливай! Не смей даже приближаться к моему порогу!       Лицо у Тани потемнело, и она с яростью всматривалась в когда-то любящие её глаза. В такое знакомое лицо, на котором застыла презрительная усмешка. Он стоял, оперевшись на стену и скрестив руки на груди. А Колова впилась ногтями в ладони и изо всех сил старалась не расплакаться.       — Значит так, да? — очень тихо прошептала девушка. — Вот значит как. Я ничего не значу для тебя. Совсем-совсем ничего, да? Я могу понять: ты злишься, ты устал. Я тоже много чего наговорила. Милый, давай так: мы теперь извинимся друг перед другом, и всё снова будет хорошо.       Но Рассадин молчал. Он смотрел куда угодно, только не на неё. И если бы это была обычная их ссора, она бы несколько минут промолчала, высказала всё, что о нём думает, и простила бы. Он бы пару дней вёл себя спокойно, а потом всё началось с того же места. Но в тот раз она была на это не согласна. Повисла тишина, вязкая, тягучая. Извинений не последовало. Прошло ещё несколько секунд, прежде чем Таня развернулась на пятках и гордо (во всяком случае она на это надеялась) пошла в сторону своего дома. На самом деле довольно скоро она перестала разбирать дороги, так как слёзы застилали ей глаза. Всё, что она могла, — это судорожно всхлипывать и бежать со всех ног. Прошлая жизнь осталась за спиной. Всё кончено. Всё рухнуло в ту секунду, когда она развернулась к нему спиной.       Кирилл, стоявший на одном месте до самого вечера, мрачно ковырял землю носком ботинка. Перед глазами то и дело всплывали самые мрачные картины его жизни.       Перекошенное инсультом лицо отца.       Заплаканные глаза Тани после страшной ночи возле кровати умирающей матери.       Похороны, на которых Таня была не в себе.       Сегодняшний скандал.       Таня, танцующая с Савелием.       Мама, которой сообщили, что их отец больше никогда не встанет с постели.       Таня, которая орала и билась в истерике после похорон.       Он сам в отражении зеркала с перекошенным от ярости лицом.       Вот, кто он такой. Жестокая свинья. Человек, лишённый человечности. Он сам только что прогнал свой лучик света.       — Киря… Я видел, как вы ругались с Таней. Зря ты с ней так. Мне она нравилась. Помнишь, как она со мной играла, когда я маленький был? Она же больше не придёт, да?       Устами младенца глаголит истина? Это, конечно, уже далеко не младенец, но братишка совершенно верно подметил, какая он всё-таки скотина. Действительно.       — Ты прав, мелкий, не придёт.       Брат всхлипнул, он теперь часто плакал, и Кирилл не мог это предотвратить. Он мог только рушить.       — Пойдём домой, холодно уже. Я тебе чай сделаю, с мёдом, хочешь?       — Давай! Который Таня приносила.       Опять она. Везде она. Она проникла в каждую клетку его тела. Но это неважно. Это ничего. Он справится, у него много дел.       Возле двери его встретила мама. Она будто постарела на несколько лет за последнее время.       — Я всё слышала, солнышко. Мне, конечно, очень не нравится, что ты так разговариваешь, но я рада, что ты выгнал её. Она столько натворила. Наконец-то ты увидел её настоящую сущность. Теперь, без неё, тебе станет гораздо легче.       Знала бы ты, мама, как неправа. Ему не будет легче. Теперь его некому поддерживать и некому жалеть. Мама так и не смогла побороть свои убеждения и не разглядела искренность в её мотивах.       — Я не хочу об этом говорить, мам. Тебе нужно чем-то помочь?       — Нет-нет, Кирюш, я сама. Пойди, отдохни.       Только этого ему не хватало. Как же он устал. Как же он хотел лечь, вот прямо здесь, на пороге, и умереть. Сколько ещё ему нужно было вытерпеть, сколько потерять, чтобы это наконец закончилось. Где брать силы, чтобы хотя бы притворяться, что всё хорошо? Но он подумает об этом завтра. Сегодня он пойдёт спать. ….       Первые несколько дней Таня пребывала в весьма приподнятом настроении. Она радовалась, что наконец смогла найти в себе силы оторваться от Кирилла. Она хвалила себя за то, что поставила его на место. Сколько можно оставаться безнаказанным, правда? Но при этом она ждала извинений. Сколько бы Таня ни пыталась убедить себя, что он ей совсем не нужен, если бы он позвонил и извинился, она бы всё простила.       А потом началось что-то в роде ломки. Телефон всё молчал, а она ждала. Она вздрагивала от каждого сообщения и с замирающим сердцем надеялась, что это он. Но это каждый раз был не он. Кто угодно, но не он.       Ей становилось всё хуже. Таня ещё не оправилась от потери мамы, и никто, кроме Кирилла, не мог подарить то умиротворение, которое наступало рядом с ним. Пусть всего на чуть-чуть, но, когда он заставлял её смеяться, становилось проще. Хотелось жить.       Общество Савелия было всё более тяжёлым. Он был слишком навязчивым. Постоянно звонил и писал Тане. И, Господи, как это раздражало!       Савелий абсолютно не понимал, почему она так убивается. В его мире не могло существовать такой привязанности. Поэтому он старался развеселить её всеми силами. Постоянно прижимал к себе, постоянно шутил.       Так прошло несколько месяцев. Таня чувствовала себя невероятно одиноко. Отец, который и так не уделял ей излишнего внимания, и вовсе закрылся. Он уходил в свой кабинет и тихо плакал. Таня не подавала вида, но от его рваных всхлипов и сама садилась возле двери и со слезами смотрела на семейные фотографии. И ей некому было об этом рассказать. Пришлось напрягать Савелия. А он оказался не готов слушать её.       Кирилл терпел и принимал её темноту. Он сжился с ней и прекрасно понимал, что без этого она уже не будет тем человеком, которого он знал. А Савелий хотел легкого и весёлого человека. А она была способна только на необоснованное нытье. В том, что нытье необоснованное, её убедил Савелий. Он всё чаще срывался и злился на неё. В эти моменты ей было страшно. Кирилл хоть и злился, хоть они и ругались, но он никогда не был угрозой. Он мог материться или журить её за очередную глупость, но не угрожал. А Савва… На него даже смотреть было страшно. Она боялась мужчин. Кирилл об этом знал и считался с её страхами. А Савва не считался. К тому же он стал намекать на… Кхм… На более близкие отношения.       Это было табу для Тани. Тем более в таком состоянии. Она была не готова влюбляться и делать, что бы то ни было. Ей нужно было усердно учиться, чтобы не подвести отца и продолжить дело матери. А Савелий настаивал всё сильнее. Она терпела и ссылалась на то, что ей кажется. Пока однажды он её не поцеловал…       Они сидели в её комнате. Отец тихо работал в кабинете, а Таня повторяла материалы для зачёта по анатомии. Она всё же поступила на врача. Мама была кардиохирургом, а Таню всегда интересовала биология. Так она и решила продолжить дело матери. Они с Кириллом так готовились к экзаменам… Ей было очень тяжело от того, что она не могла поделиться с ним своей радостью.       Савелий разбирал какой-то старый механизм, но вдруг резко вскрикнул.       — Что такое? — Таня встрепенулась и полетела к парню.       — Да-а-а. Палец уколол.       — Покажи руку, я перебинтую. Пока Таня колдовала над пальцем, Савелий резко поднял голову и прижался своими губами к Тане. В этот момент она почувствовала целый поток эмоций. Шок. Удивление. Отвращение. Ненависть. Она оттолкнула его от себя и удивленно посмотрела в глаза. Там плескалось неприкрытое вожделения. В эту секунду он показался ей особенно мерзким.       — Что ты делаешь! Как тебе не стыдно!       Парень усмехнулся и тоже встал. Надо сказать, он был сильно выше Тани и просто изучал опасность.       — Ну чего ты? Тебе же понравилась, да? Ничего, мы тихонько, никто и не узнает.       Он сделал шаг ей навстречу, а она отступила. Он снова сделал шаг. Она снова попятилась. Пока не оказалась зажатой между ним и стеной. Вот тут стало по-настоящему страшно. Страх сковал всё её тело и не позволял сдвинуться ни на миллиметр. Савелий схватил её за руку с такой силой, что там точно останутся синяки. Наконец она ожила и начала вырываться.       — Ну чего ты, дурочка? Мы встречаемся почти год, скоро ты уедешь, и что же?       — Отпусти меня! Отпусти! Папа!       Савелий попытался заткнуть рот своей рукой, но было уже поздно. Она верещала так, что стены содрогались, и такое точно нельзя было пропустить, находясь в соседней комнате.       Сергей Колов насторожился, ещё когда услышал подозрительные шорохи и призывы уйти. А уж когда его дочь закричала что есть силы, мгновенно выскочил из своего рабочего кабинета. Увиденное заставило волосы на затылке шевелиться. Да как этот сопляк посмел?!       Он одним скачком оказался рядом с парнем, развернул его лицом к себе и ударил в смазливое лицо. Пока Савелий соображал, что только что произошло, оказался выставленным за дверь.       Отец Тани выглядел устрашающе и связываться с ним точно не хотелось. Сергей шипел на него не хуже змеи.       — Вон! Пошёл вон! И чтобы рядом с Таней я тебя больше не видел! Иначе тебя никто и никогда не найдёт, усёк?!       Савелий ошалело кивнул и выбежал из подъезда. Да-а-а… Обычно в таких историях девчонки растекаются лужицей. Они ведь любят настойчивых и грубых, верно? Тем более если она столько страдает по этому… Кириллу. Так какого сивого мерина всё обернулось ТАК?! Ненормальная!       Сергей Павлович никогда бы не мог подумать, что его семейная жизнь превратится в такой ад. Его жена, его самый близкий на свете человек, умер, и он не мог с этим справиться. Он понимал, что сходит с ума. Он слышал её голос, он оборачивал голову и видел её в проходе, видел в каждой женщине на улице. Он так пропитался своей болью, что перестал замечать всё вокруг. Перестал замечать свою собственную дочь. Он совершенно забыл, что она так же страдает и так же не спит ночами. Не увидел, не понял, что в её жизни что-то меняется. Он даже не понял, как в её жизни появился этот молодой человек. Совершенно не заметил, как исчез Кирилл. Этот парнишка ему нравился. Он выглядел потрепанным и потерянным, и Сергей краем уха слышал, что в его семье что-то случилось. Кажется, с кем-то из родителей, и теперь паренёк тащил семью на себе. Сергей видел нежную привязанность в глазах своей дочери к этому взрослому ребёнку. Но также совершенно не одобрял их частые ссоры. Иногда Таня возвращалась заплаканная и усталая, но делилась переживаниями редко. А если делилась, то только с матерью, и старательно обеливала его поступки, кажется, больше для себя. Но последние месяцы прошли как в тумане. Он будто очнулся от глубокого сна. Что ж… Пора вновь становиться любящим отцом.       Он вошёл в комнату девушки, и сердце его болезненно сжалось. Она свернулась в комок на кровати и беззвучно плакала. В крови вновь вскипела вязкая ненависть. Захотелось догнать то чудовище, которое он только что спустил с лестницы, и постучать его головой обо что-то тяжёлое. Или посмотреть, умеет ли оно летать. Они как раз живут на одиннадцатом этаже…       Его девочка казалась такой хрупкой и маленькой. Он будто вновь вернулся в то время, когда успокаивал её после падения с велосипеда и разбитых коленок. Как обнимал, когда она жаловалась на то, что у неё нет друзей. Но девочка выросла. И проблемы стали гораздо серьёзнее.       Он тихо подошёл к кровати и присел на край. Таня пошевелилась и села, облокотившись на подушки. Не сказав ни слова, Сергей просто расставил руки в стороны, и она уткнулась в его грудь. Девочка была такой беззащитной, такой потерянной. Разговаривать с ней в таком состоянии дело бессмысленное, но верное плечо было просто необходимо.       Он укачивал её, шепча какие-то успокаивающие слова, а у самого перед глазами в который раз встали воспоминания с похорон. Если до этого момента он помнил только гроб и посеревшее лицо своей главной женщины в жизни, то сегодня он вспомнил дочь. Он вспомнил, как она кричала, когда гроб опустили в яму. Как она вырывалась и брыкалась в кольце рук Кирилла. Как по лицу парня струились горькие слёзы. Сергей тогда не смог пересилить себя и подойти к дочери. Вся его выдержка полетела к чертям, а последние силы уходили на то, чтобы просто остаться в стоячем положении.       Сейчас же она просто тихо, как мышка, всхлипывала. Но её била крупная дрожь, которую Сергей пытался унять, прижимая дочь крепко к себе. Они сидели так до тех пор, пока Таня не перестала всхлипывать и сама мягко отстранилась от него.       Только теперь, вглядываясь в её лицо, он понял, что она сильно повзрослела. В её взгляде плескалось то, что не должно появляться в глазах вчерашнего ребёнка. По правде говоря, она выглядела ужасно. Впавшие, красные глаза. Худое лицо. Складывалось ощущение, что она в последнее время ничего не ела. Красный заплаканный нос. Если вы видели человека в истерике, человека, который плачет по-настоящему, то должны понимать, что это состояние разительно отличается от того, что показывают в кино. Девушка, ревущая навзрыд, — это не «мило опускала глазки в пол и растирала слёзки кулачком». Это трясущийся подбородок, это душераздирающие всхлипы. Это дрожь. Это перекошенное болью лицо. Это опухшие глаза и красные от соли губы. И это не мило. Это отталкивает. И причиняет боль близкому этого человека. Это слабость. Это потеря контроля. Именно о потере контроля Таня и жалела. Она старалась не тревожить отца своими проблемами. Она прекрасно видела, что ему очень тяжело давалась утрата. Он будто вмиг лишился опоры. Мама была для него всем. Таня никогда больше не видела такой любви друг к другу. Но и сама пережить утрату она не могла. Как-то получилось так, что на неё навалилось всё и разом. Сначала она столкнулась с травлей. Нет, её всегда не любили, но взросление далось её одноклассникам крайне сложно. Все они были поранены и заглушить свои комплексы могли только унижением. Её главной ошибкой было то, что она не попросила помощи взрослых. И опять же единственным, кто её поддержал, был Кирилл. Он сам часто говорил грубые вещи, но его истинное отношение было иным. Он видел, как больно ей делают слова недалеких детей, и единственной помощью было, что он уводил её оттуда. Потом заболела мама. Папа стал работать в два раза больше. Стал часто ночевать в офисе. А самое сложное время наступило, когда мама перестала что-либо понимать от боли. Она кричала, и таблетки уже не помогали.       Бабушка не выдержала, и у неё остановилось сердце. Она не смогла пережить болезнь единственной дочери.       От этого маме стало ещё хуже. Через два месяца после смерти бабушки не стало и мамы.       Потом Кирилл.       Теперь Савелий.       В какой-то момент ей стало настолько плохо… Она задумалась над тем, что гораздо проще будет, если её не станет. Эти мысли казались вполне логичными. И вот в этот конкретный момент, обнимая последнего родного человека, она поняла, что самой из этой ямы ей не выплыть.       — Пап, почему всё так? Почему так сложно жить? Почему именно с нами… Со мной? Почему мне так больно? Почему я не могу вырвать себе сердце, чтобы больше ничего никогда не чувствовать?       Её голос звучал приглушенно и хрипло от слёз. Таня впервые осознала, насколько она устала. Она устала бороться. У неё не осталось сил даже на ежедневные дела.       — Знаешь, я иногда думаю: «Почему мы не птицы?» Вот так бы подошёл к обрыву, взмахнул крыльями и полетел себе. У них нет проблем, они не чувствуют душевной боли. У них даже болевой порог ниже, чем у человека.       — Не скажи, солнце. Они тоже страдают. Ты знаешь легенду о лебеде, который потерял свою любимую?       Таня посмотрела на отца и приподняла одну бровь.       — Не считаешь, что я немного старовата для сказок на ночь?       Сергей хмыкнул и вновь прижал её к себе.       — Не считаю! Слушай, давай. Ты же знаешь о лебединой верности? Так вот, моя бабушка часто рассказывала мне про одного лебедя, который с детства был один. Его никто не принимал, но однажды он встретил такую же потерянную лебедиху. Они сдружились, но всё так же не нравились всей остальной стае. В конце концов их выгнали, но они не растерялись. Лебедь успешно искал им еду, а лебедиха ухаживала за гнездом. Им не было скучно вместе, лебедиха много знала, и они говорили без конца. Лебедь никогда не был настолько счастлив. Но он боялся признаться в этом. Он боялся упустить это счастье. Боялся, что, если скажет ей о своих чувствах, она покинет его. Так прошли весна и лето. Наступила тоскливая осень. Они стали собираться улетать на юг. Вот перед самым летом лебедь решился поговорить со своей любимой. Он нашёл самых вкусных лягушек и подготовил красивую песню. Но в их гнезде он обнаружил только кучку перьев. В нескольких метрах от него лежало искалеченное тело птицы. Пока его не было, лебедиху задрали собаки. Боль от потери была невыносимой, но самое страшное — он не сказал ей самого главного. И теперь не сможет никогда. Лебедь поднялся в воздух, к самому солнцу, и с той песней, которую хотел подарить любимой, кинулся вниз. Песнь умирающего лебедя слышали многие. И тот, кто слышал, никогда не забудет.       Они немного помолчали.       — Ты ведь не просто так всё это мне рассказал. Что ты хочешь этим сказать?       Отец вздохнул. Чего же непонятного-то?       — Что у вас случилось с Кириллом?       Да уж. На этот вопрос Таня оказалась не готова отвечать. Даже спустя почти полгода она так и не поняла, что случилось.       — Я его обидела, пап. А он — меня. Не разобрались, не поговорили. Оба потонули в собственном говне. Ещё и друг друга подтапливали. Но я думала, что, когда мы перестанем общаться, станет легче. Не стало. Меня, кроме него, никто не поддерживал никогда. Но всё так закрутилось, ему тоже очень тяжело. Проблемы в семье. Отец болеет. А я ведь знаю, каково это. И ведь мы поддерживали друг друга. Если бы не он, я бы не пережила… Похороны…       Она сглотнула ком в горле.       — Но?       — Потом «случился» Савелий. Он был проще, но всё вот как получилось.       — Знаешь, солнце. Я думаю, на вас просто много чего свалилось. Может, вам поговорить? Разобраться во всём. Я знаю, что я ужасный отец… Я так пропитался своей болью, что совсем забыл о тебе. Но… Я кое-что знаю о любви. Кирилл всегда любил тебя, милая. Мы с твоей мамой знали об этом.       — Па-ап… Ну, хоть ты не начинай! Неужели ты тоже веришь в этот бред?       — Мне было достаточно того, как вы друг на друга смотрите. Как на самое важное сокровище в мире. Он очень тебя любит. И поссорились вы именно из-за этого. Он не смог принять, что ты полюбила другого человека. Но ведь и ты всегда любила того странного, потерянного мальчишку, так?       Понимание оглушительной волной накатило на девушку. Неужели всё было так очевидно? В этот момент сердце Тани затопила такая нежность к отцу. Она так скучала по его большим рукам и крепким объятиям. Только у папы была такая мягкая улыбка. Правда, сейчас его глаза уже не искрились тем озорством. Теперь там поселилась такая тоска… Но в отражении зеркала Таня видела то же самое.       — Спасибо, пап. И…       Она заглянула ему в лицо.       — Я скучала, папа.       Кирилл валялся на кровати и невидящим взглядом смотрел в потолок. Прошло полгода после того, как они поссорились с Таней. И жизнь его стала просто невыносимой. Он не мог делать ничего. Каждый день как день сурка. Летом он мечтал о сентябре, чтобы поступить в шарагу. Он думал, там его мозг будет занят хоть чем-то, помимо всепоглощающей вины. Но даже учёба не помогала. Мечты на нормальное образование были похоронены глубоко в душе. Таня всегда верила, что с дипломом будет гораздо легче устроиться в жизни. Наверняка она поступила в другой город, она очень хотела. А он останется гнить в этом болоте. Он не мог бросить семью.       Но радовало то, что папа начал говорить. Пока мало и невнятно, но это уже хоть что-то. Как жаль, что он не может поделиться этим с Таней. Вопреки причитанием матери, жизнь без самого дорогого человека не стала легче. Ему было невероятно плохо, так плохо, что хотелось вспороть вены. Останавливало только, что мама не справится, а брат не перенесёт. Кирилл вообще у Сашки единственной поддержкой остался.       Вместо облегчения, он чувствовал только ненависть к себе. Он вспоминал все жестокие слова, которые говорил Тане. А она терпела и ждала… Глупая.       Прошло полгода, а он всё так же вспоминал каждую черточку лица. Но даже сейчас не мог извиниться. Он уже покаялся во всех грехах, но не мог решиться и позвонить. И чем больше проходило дней, тем страшнее было смотреть на телефон. И тем тоскливее было перечитывать старую переписку тех времён, когда они шутили и подкалывали друг друга. То время, когда в каждом её слове слышались нежность и поддержка.       — Как ваши дела, моя дорогая?       Таня оторвала взгляд от книги и вопросительно посмотрела на него.       — «Дорогая»? С чего это ты вдруг?       Он и сам не мог объяснить причину такого хорошего настроения. Знал только одно – ему доставляло невероятное удовольствие подкалывать её.       — Вас что-то не устраивает?       На его счастье, она мгновенно поняла правила и начала подыгрывать ему.       — Нет, что вы, дорогой? Вы не собираетесь доучивать формулы по физике?       — Дорогая, как вы могли вообразить, что я начну тратить на это своё время? Но я хотел узнать: что вы делаете в этот прекрасный вечер?       — Решительно ничего! А с какой целью интересуетесь?       — Тогда вы точно захотите провести его со мной, я уверен.       Он посмотрел в её глаза, и вся напускная серьёзность разлетелась вмиг. Они засмеялись практически одновременно. Причём так задорно, что на них стали оборачиваться остальные ученики. Но Кириллу в этот момент было плевать.       Он смог разобраться в себе лишь недавно. У Тани была склонность к самокопанию и переосмыслению, Кирилл же мог прийти к выводам только через разговор. Внезапно роль собеседника стал выполнять отец. Они никогда не были особо близки. Папе всегда было не до того. Но, когда он стал слабым и беспомощным, внезапно самые близкие не оставили его. Да, многих знакомых и друзей не стало, но он увидел в сыне своё счастье. Теперь он часто просил поговорить с ним. На самом деле это была занимательная история. Владислав Владимирович не одну неделю наблюдал, как угасает его ребёнок. Он долго не мог понять причину, но потом услышал разговор жены с Кириллом. Оказалось, что-то случилось с Таней. Эта девочка была необычной, но не особо нравилась Владиславу. Сначала и он порадовался таким переменам в жизни Кирилла. Но он не выглядел счастливым. Ни через месяц, ни через два.       Однажды он не выдержал и усадил сына на кухне рядом с собой и попросил рассказать, что произошло. Тогда-то плотину и прорвало. Кирилл говорил и говорил. Плакал, жаловался и снова говорил. Винил себя, винил Таню, винил Савелия. Тогда Владислав понял, насколько его сын привязан к этой девочке. Но он не мог не признать, что Кирилл поступал, как полный кретин. Мать Кири была такая же. Верная, бережная, но грубая. От её грубости страдали все: и Владислав, и Сашка, и её коллеги. Но, видимо, больше всего Кирилл. Поэтому так привязался к Тане. Она была нежная, умная, с приятным юмором.       Владислав ещё ни разу не видел чувств нежнее тех, которые испытывал его сын. Сначала он не до конца осознавал, НАСКОЛЬКО Кирилл её любил. Но теперь он был уверен, что Кирилл обязан извиниться и поговорить. Владислав жалел, что на сына навалилось столько проблем в то время, когда ему нужно веселиться и любить. Вместо этого он учился, работал, учился, страдал, учился, помогал матери. На него было просто страшно смотреть. Но раньше его сдерживала Таня. По рассказам он понял, что она заботились о нём, даже когда ей самой было тяжело. И его сын ценил это. Без неё он усыхал, без неё он переставал быть собой.       Но при этом сам Кирилл понимал, что в какой-то мере то, что они поссорились, даже хорошо. Во всяком случае для парня. Он наконец осознал важность этого человека для его жизни. И понял, какой мразью был.       Когда Таня была в его жизни постоянно, она казалась ему чересчур надоедливой. Казалось, что она постоянно говорит. Когда этого не стало, он начал скучать по её голосу. По её смеху. По тёплым глазам. Она, в отличие от матери, не была настойчивой. Её забота проявлялась в мелочах. Она могла принести чай, когда он не просил, говорила нужные слова, когда он срывался. Давала такие нужные, такие необходимые советы. Ему не хватало даже её дурацкой привычки нежно поправлять его торчащие волосы! Он каждые выходные обходил «их» места, тайно надеясь, что встретит её. Но этого не происходило. Это значило только одно — она уехала учиться. Но вдруг она приехала на зимние каникулы. У них была милая традиция — поздравлять друг друга в двенадцать часов ночи. Только она писала ему такие забавные поздравления.       Например, когда им было по четырнадцать, она прислала ему такое сообщение:       «Поздравляю Рассаду с Новым Годом!       Желаю вырасти крепким и здоровым (а самое главное — вкусным) огурцом. Огурцу, конечно, сложно что-то желать, но я всё же попробую.       Желаю не встречать на пути психов и диких гусениц. Крепких нервов (если они у огурцов бывают) и терпения.       За этот год ты несколько раз обращался ко мне за помощью (я все ещё помню про домашку по литературе. Про шоколадку тоже помню), так что можно сделать вывод: рассада без подпорки не выживет.       Я рада быть твоей подпоркой.       Твой Колышек»       Он бы соврал, если сказал бы, что это не мило. Это чертовски приятно — получить такое сообщение в холодную зимнюю ночь. И каким же нужно быть придурком, чтобы упустить своё счастье.       Что если он не получит такое новогоднее послание? Как он будет без этого?       Прогуливаясь по покрытым снегом улочкам, он будто бы видел картинки своего прошлого. Так странно… Они годами ходили плечом к плечу по этим местам.       Он дошёл до старого пляжа. Летом тут часто кто-то находился, но зимой сюда мало кто совался.       Кирилл любил это место. Здесь можно было молча подумать и даже поплакать. Самое смешное, что Таня знала об этом «месте одиночества» и часто оставляла его одного. Это было его место силы.       Но сегодня здесь кто-то был. Да, стояла фигура. Кажется, женская. Он уже было хотел развернуться и уйти, как девушка обернулась.       Внутри что-то оборвалось. Она. Они смотрели друг на друга, Кирилл не мог насмотреться на это лицо. Она выглядела ужасно. Несчастная, поникшая. Но она здесь, рядом, такая родная, такая милая. Он за несколько больших шагов оказался рядом с ней. Ему хотелось прикоснуться, обнять, но он боялся, что Таня не примет его обратно.       Но она сказала…       — Я ждала тебя здесь, Кирюш…       Он больше не мог сдерживать себя. Кирилл подлетел к ней и сгрёб в объятия. Ему в тот момент показалось, что он никогда не сможет отпустить её. Она была его воздухом. Он осознавал, что он будет долго искупать вину, но не отпустит её, иначе просто умрёт.       — Прости меня, Колышек, я такой дурак. Дурак, такой идиот. Я так по тебе скучал, ты даже представить не можешь. Я так жалел о той идиотской истерике. Боже, я так виноват. Прости меня, прости, пожалуйста.       Она только сильнее жалась к нему и тихо плакала. Его маленькая девочка. Такая сильная, такая умная.       — Почему же ты не написал? Ни разу не позвонил? Я думала, что ничего не значу для тебя. Я думала, что настолько надоела тебе.       Какая глупость! Она же лучше него знала, что он очень любил её.       — Нет же! Конечно нет! Я боялся… Солнце, я такой трус. Я боялся, что не нужен тебе. Я… Я такой дурак. Ты была права: я эгоист. Я утонул в жалости к себе и в страхе. Я совсем забыл, что тебе тоже нужна помощь. Но… Правда в том, что я не могу без тебя. Мне было так плохо и больно. Я думал, что умру.       Кирилл горько усмехнулся.       — Оказывается, я никому не нужен, Колышек. Маме не до того, а кроме тебя, обо мне никто не заботится. Я наговорил тебе столько говна, но это всё из-за глупой ревности. В этом ты тоже была права. Я… Так сожалею. Ты простишь меня когда-нибудь?       Он жадно всматривался в её лицо. Смотрел в тёплые, медовые глаза. Он столько всего хотел сказать, но в тот момент, когда она оказалась перед ним, не вспомнил и половины.       — Я тоже так виновата перед тобой. Ты был прав, всё это время прав. Я оказалась такой истеричной мразью, и Савелий… Хах, та ещё сволочь.       Она подняла руку и закатала рукав куртки. Там виднелись заживающие зеленовато-синие синяки. Лицо Кирилла сначала вытянулось от удивления, а потом резко потемнело.       — Что это?       Таня молчала.       — Таня, что это?!       Она вздрогнула от громкого крика. Ещё одна побочка нервного напряжения. Она стала бояться резких движений и звуков. Она и раньше сильно напрягалась от скандалов и ссор и убегала с места событий сверкая пятками, но в последнее время стала бояться буквально всего.       От вида разъяренного Рассадина ей было не по себе, а от воспоминаний, связанных с этими синяками, стала бить крупная дрожь.       — Это он сделал, да? Я убью этого придурка! Что он сделал?!       Она хотела что-то сказать, как-то объяснить ему, что произошло, но не могла произнести и слова. Могла только открывать и закрывать рот, как рыба, выброшенная на берег. У неё началась истерика.       В этот момент Таня почувствовала себя такой жалкой… Она даже боялась представить, как выглядит со стороны. Она ненавидела, когда кто-то видел её слезы. Забавно, что чаще всего их видел именно Кирилл, но, кажется, он до сих пор терялся. Он стал аккуратно гладить её по волосам и покачиваться из стороны в сторону.       — Ну, чего ты? Не плачь… Я дурак, опять тебя расстроил. Ты испугалась, что ли? Ну всё, всё, тише…       Она буквально растворялась в его объятиях. Она так соскучилась по нему за то время, пока они не виделись. Она бы стояла так вечность, но чувствовала себя обязанной объясниться.       — Он ничего не сделал. Не успел. Просто он… Просто мы… Он поцеловал меня, а я его оттолкнула. Он разозлился и… Я закричала, а папа… Он прибежал и спустил Савелия с лестницы. И вот. А знаешь, мы с папой поговорили. Впервые после. После смерти мамы…       — О, это замечательно. Я очень рад. У меня тоже много нового, знаешь! Отцу стало лучше, он даже начал говорить. Это он сказал мне поговорить с тобой. И я хотел, очень, но испугался.       Она усмехнулась.       — Забавно. Мой папа тоже сказал поговорить с тобой. Он сказал, что на нас много навалилось, и поэтому всё получилось… так. Ты даже не представляешь, как я по тебе скучала. Мне было так одиноко. Но я очень рада, что твоему папе лучше. И по Сашке так соскучилась. Как он?       В этом была вся Таня. Она постоянно о ком-то переживала, забывая о себе.       — Он тоже к тебе привязался. Оказывается, наша семья стояла благодаря тебе в частности. У Сашки теперь часто истерики случаются, а я не могу его успокоить. Я вообще никак помочь не могу. Плохой я брат… Да и человек дерьмовый.       Таня поймала его взгляд и заговорила так уверенно, что у Рассадина сжалось сердце. Так говорить могла только одна она.       — Не говори так! Кирюш, ты не всесильный, ты устал. А Сашка маленький ещё, но он поймет. Поверь, он любит тебя, он гордится тобой. Лучшего брата и пожелать сложно.       Она пристала на цыпочки и прикоснулась к его волосам. Раньше он бы зашипел и отстранился, но теперь, после такой разлуки… В её действиях было столько трепета и нежности.       — Я хотел тебе сказать… Я понял… Я пойму если… А, чёрт с ним! Давно хотел тебе сказать: я тебя люблю.       Кирилл проговорил три заветных с такой скоростью, что сам ничего не понял. Он все ещё боялся быть отвергнутым, поэтому крепко зажмурил глаза. Ничего глупее придумать нельзя! Как же он позориться!       Но Таня не отстранилась, она все так же стояла рядом, держа его за предплечье.       Так прошло десять секунд. Двадцать. Тридцать. Он открыл глаза и наткнулся на искрящиеся глаза и задорную ухмылку. Она смеётся над ним?       Видимо, она заметила его смятение, поэтому поспешила объяснить.       — Я знаю, Киря. Я тоже тебя люблю.       Что? Неужели все его мечты могли оказаться правдой? Неужели так бывает? Неужели его простили?       — Так ты…       Она кивнула и вновь мягко улыбнулась. В тот момент она показалась ему самой красивой девушкой на свете. Эта улыбка сводил его с ума… Он стал медленно приближаться к её лицу, но глаза Тани расширились от ужаса, а тело напряглось в его руках. Она действительно думала, что он может сделать что-то без её желания? Нет! Он только прошептал ей на ухо.       — Ты только что сделала меня самым счастливым человеком в мире…       И Кирилл положил свой подбородок на её плечо, теснее прижимая Таню к себе.       Сейчас он был готов взлететь до небес. И он был готов ждать сколько нужно. Он готов меняться ради неё. Он никогда больше не обидит свою маленькую девочку. Никто больше её не обидит. Они вместе, а со всем остальным он справится.