Необъяснимость объяснимого.

Людям свойственно меняться, разве нет? Нет. Человек может сменить квартиру, причёску или купить новый костюм. То, что вы называете «человек» не изменится никогда.

       Жизнь в шумном, вечно оживлённом городе иногда кажется Хесусу какой-то пыткой. Мучительным наказанием, томительной казнью, клеткой. Его заперли здесь несколько лет назад, а по ощущениям прошла уже целая вечность. Но нет, как бы не хотелось, вину на другого не скинешь. Не кто-то, он запер себя сам. По собственной воле сбежал из родных серых краёв, убежал от семьи, из злосчастного города, чья единственная достопримечательность — заводы. Испарился из дождливого Петербурга, из места, где впервые встретился с ним, где родились шутки об одном из подвалов. Пожелал жить в роскоши, насладиться богатой жизнью, приобрести квартиру в Москва-Сити. И ни в чём себе не отказывал, жил так, как достоин жить, ну или как это говорят — «для себя». Довольствовался тем, что никто не в праве был его обвинить, что бы не говорили, больше завидовали, нежели всерьёз считали стиль его жизни — глупой тратой денег. В конце концов ему самому решать как жить. Вот и нарешал, самовольно положил голову на плаху, подписал себе ещё одну казнь. В ней ждала очередная томительная пытка — ожидание. Худшее, что могло произойти в счастливой жизни Хесуса. Он не мог с ним бороться, ни за какие деньги время не ускоришь, никакие связи не помогут тебе быть казнённым быстрее предначертанного судьбой. И что ему оставалось? Однообразно шутить над друзьями, «каблук», «свадьбу не просто так назвали браком», «подстилка собственной женщины». Почему так? Перестал верить в любовь. Слишком давно, чтобы действительно поверить во всю эту ложь о вечной жизни рядом с единственной и непременно любимой.        Так давно ожидаемый палач объявился ночью. Алексей до сих пор искренне удивлён, как его пропустили. Кажется, была весна, снег на улицах только начинал таять, погода ещё не устоялась, ожидать тепла было глупо, а холодный ветер норовил заскочить под тонкую куртку, пробить тело дрожью. Он стоял на пороге пошатываясь, в излюбленной куртке, толстовке мятного цвета и белых кроссовках, явно повстречавшихся не с одной холодной лужей. В стельку бухой, но с непременно ясными серыми глазами, хмурыми густыми бровями и закрывающей обзор крашенной чёлкой. Палачём этим оказался лучший друг, знакомый стример, шеф его сквада, зачинщик половины их конфликтов и самый чувствительный из всех известных ему людей. Владимир Семенюк — он же Братишкин, он же Шеф и по совместительству самая огромная заноза в хесусовской заднице.        С той ли ночи начались кардинальные перемены в его устоявшейся жизни? Не помнит. Но в ту ночь он чётко понял одно — этот палач пришёл не что бы рубить его несчастную голову, а поднять с плахи. Посмотреть в глаза, в своей особенной манере улыбнуться, сказать что-то язвительно неприятное, но непременно запавшее в душу на долгое время. Так и было. С появлением в жизни этого неугомонного недоразумения изменилось если не всё, то большая часть точно. В квартире произошла сильная перестановка, теперь в соседней комнате была вторая стримерская, которую так старательно отвоёвывал себе Вова. Несчастной огромной кровати пришлось перекочевать в новую комнату, там им нравилось больше, вид из окна красивый. А потом с треском сменилось то основное, чего Хес никогда бы не сломал ради кого-то неважного — принципы. Стримили теперь в одно время, исключительно для того, чтобы потом валяться в обнимку на диване, смотреть телик и заедать хорошее кино или сериал аппетитной заказной едой. Выезжали куда-то исключительно на машине Вовы, потому что: «Мне так спокойнее, и денег это тратит меньше». В какой момент Братишкин смирится с тем, что Хес не привык себя ограничивать — неизвестно, но сразу становилось понятно, это лишь вопрос времени.        На мероприятиях они появлялись вместе, совершенно не заботясь о том, что о них могут подумать. Ехать на одной машине просто, решить кто не будет пить и сядет за руль — сложнее. Чаще всего эту роль отыгрывал Вова, пусть иногда и не совсем на трезвую голову. Когда хотели напиться вдвоём, машину не брали вовсе, тут им либо помогали друзья, либо они ехали на такси, стараясь не лезть друг к другу во время поездки. Домой заваливались соревнуясь, кто быстрее разденется и доберётся до ванной, чаще всего эта бойня прерывалась Хесусом, он каким-то чудесным образом мог усмирить бухого Братишкина одним поцелуем, завалить в большую ванну, убедить, что сам справится с обоими. В такие моменты Вова просто делал вид, что поддаётся, хотя скорее не находил сил сопротивляться. Если тусовка удалась продолжительной и алкоголя было выпито намного больше нормы, вечер будет довольно домашним, вылезут, вытрутся одним полотенцем сбивчиво целуясь. Завалятся на кровать, поворчат друг на друга, а после уснут, так и не решив кто из них в этот раз победил.        Ах да, ссоры. Эта неотъемлемая часть их жизни иногда пробуждает больше страсти и эмоций, чем секс. Обидно? Совершенно нет, ведь после такого ожесточённого спора, мириться — отдельный вид удовольствия. Можно падать друг другу в объятия, ласково гладить по щекам, трепать волосы и извиняясь целовать. Так долго, как захочется, так чувственно, что слёзы на глазах невольно наворачиваются. Трепетно покрывать поцелуями родное тело, вдыхать запах, крепко обнимать, прижимать к себе, клясться, что больше никогда так не поступят, никогда больше не причинят друг другу боли. А потом, всего через месяц, обещать то же самое, только подбирая другие слова, для разнообразия.        Почему о нём хочется вспоминать во время тотального одиночества — не знает, но догадывается. Лёша привык, что Семенюк всегда рядом, в соседней комнате, играющий в комп или лежащий рядышком, ласково мурчащий что-то в шею, по-кошачьи ласкающийся. Когда он уезжает — холодно становится. Квартира моментально пустеет, теряет свои краски, становится болезненно серой, мертвецки тихой и по непривычному одинокой. В такие моменты хочется себя обхватить руками, имитировать его объятия, шептать себе его слова, убеждать, что нормально, что прорвутся и помирятся. Да только ссоры с разъездами чаще всего тянутся около недели, и проживать её одному невероятно тяжело. Отчего-то в голове всплывают детские воспоминания, слова матери, отца, объятия сестры, какие-то моменты. И сколько бы они не приносили хороших ощущений, дрожь пробирает до костей. Вспоминаешь, та самая девушка, родная сестра, чьи объятия успокаивали маленького ребёнка, мертва. Мать с отцом находятся через пол страны, в своей небольшой квартирке, скорее всего снова пьют, разговаривают о том, что произошло в городе, даже не задумываясь о том, что жить можно иначе. Появляется противное ощущение, заставляет содрогнуться, мурашки бегут по коже неконтролируемо, в носу неприятно щипет, глаза начинают слипаться.        Он давно не тот маленький мальчик, что жил в большом доме в Кузнецке. Не тот, кем его родила мать, не тот, кем его воспитала семья. Он давно уже другой человек, он смотрит на мир через линзу дорогих панорамных окон Москва-Сити. Заботится о человеке, ссорящимся с ним чаще, чем говорит простое «я люблю тебя». И это обидно, это больно. В такие моменты его хочется заблокировать везде, сменить симку, выкинуть все его вещи, сменить квартиру, сменить город и страну, убежать как можно дальше, оборвать все связи и забыть… Забыть, как страшный сон. Проснуться в мире, где они просто лучшие друзья, часто ссорящиеся, но непременно возвращающиеся друг к другу. Друзьям ведь такое всегда легче, для них это привычно, для них это нормально, это часть дружбы. А у них круговорот дерьма в отношениях, ссоры, крики, разъезды и постоянные выяснения отношений.        — Блять…        Руками испуганно глаза прикрывает, отдёргивает себя, искусал до крови губы, пережал собственные руки, потом болеть будут. Эти мысли как морок, окутывают вновь и вновь, тянут на дно, на то самое, где желание всё это прекратить воплотится в реальность. Где он действительно сбежит, изменит в своей жизни всё, забудет этого человека, полюбит вновь, найдёт нового палача, того, что-либо отрубит сразу, либо поднимет полностью. Ему ведь и правда надоело прятать эти вечно гноящиеся раны на шее. Только он каждый раз пластырем закрывает новую, под бинтами прячет открывшуюся, кровоточащую и ноющую. Верит его словам, собирает вместе с ним то хрупкое, что они зовут «отношениями». И ждёт, терпеливо ждёт, когда они сломают снова. Наверное в один момент собирать уже будет просто нечего, тогда они и задумаются, тогда придётся что-то делать, чтобы был шанс не уходить окончательно. Сколько бы Хесус его не винил, прекрасно знает, у Вовы сейчас так же. Он сейчас сидит на балконе своей старой квартиры, выкуривает несколько сигарет подряд, хмуря свои тёмные брови думает, а нужно ли ему всё это. Каждый раз они оба сходятся к варианту «Да». Единогласное решение, суд решил обоих оправдать.        Он приедет ночью, но специально так, чтобы Лёша ещё не спал. В квартиру зайдёт тихо, но отчётливо даст понять, кто пришёл. Найдёт своего парня на привычном месте, у окон рядом с их кроватью, там же вид красивый, им там обоим нравится. Подойдёт сзади аккуратно, медленно обнимет за тонкую талию, голову виновато на плечо положит, носом в шею ткнётся, ласково поцелует. И облегчённый Хесовский выдох ему одобрение. Старший к нему повернётся сам, в глаза посмотрит в своей особенной манере, руку в привычном жесте положит на щёку, одними губами прошепчет то самое, что Вова так любит слушать. И Семенюк вымученно ему улыбнётся, приласкается к холодной ладони, притянет к себе за талию, лбом к его лбу прижмётся. Они ничего озвучивать не станут, и без слов прекрасно понимают, одними глазами озвучивают свои извинения, свои мысли. Губами друг другу расскажут, как соскучились, как сильно друг друга любят. Они в этот вечер ничего обещать друг другу не будут. Уснут на диване, так и не решившись расцепить крепких объятий. И Вова в тот вечер подумает, что роднее Лёшиного сопения у него нету ничего. Ласково по спине погладит, уложив голову на его плече уснёт спокойно. В этот раз их ссора другая, они помирились иначе.