В оттенках монохрома

      Что есть цвет? Как ощущается этот бесконечный калейдоскоп оттенков? Есть ли в цветах гармония, нечто важное и неуловимо прекрасное, или же это просто признак, по которому можно делить предметы, чтобы было проще их различать? Это то же самое, что вкус? Зависит ли цвет от ощущений?       Подобными вопросами парень терзал себя ежедневно, это уже стало тяжёлой рутиной; как для кого-то встать с кровати требовало немалых усилий, так и для него избавиться от этих мыслей становилось невозможным. Просыпаться каждый день и видеть лишь серую пелену, прячущую миллионы красочных оттенков, считалось им за наказание природы, посчитавшей его слишком слабым. Утопая в серости, он научился различать её глубину, ощущать тепло оттенка и ориентироваться по-новому. Порой он улыбался своим мыслям, мол а хорошо это качество мне подходит, сам серый весь и мир заразил своей серостью, из-за этого в голове рождалась идея, что каждый распространяет в мир тот цвет, которого у него больше. Но что делать, если ты с начала и до конца пуст? Казалось, что он постоянно что-то упускает, теряет в пучине мыслей, но касаясь истины, вновь обжигался, предпочитая избегать колючей проволоки размышлений, нежели оказаться размозжённым телом в ней.       Воздух колет лёгкие, неприятно морозит, заставляя ещё сильнее заворачиваться в потрёпанный временем шарф. Закатав его до носа, Рюноске нахмурил брови и по-лисьи сощурил глаза, высматривая вдалеке автобус. Воздух выходил лёгким облачком пара, исчезавшим за мгновение. После такого ожидания не то что тело затечёт – примёрзнешь, став новым экспонатом музея мадам Тюссо. Не хватало простого человеческого тепла, которое темноволосый пытался компенсировать ежеминутным потиранием бледных, костлявых рук друг о друга. Помогало мало. Через пять минут помятый жизнью драндулет цвета раскольниковской печали с визгом затормозил у остановки, обрызгав неудачливых прохожих. Сегодня довольно отвратный денёк, ещё и без кофе с утра остался. Глупый ты, Рюноске, нужно было ещё будильник ставить. Ноги сами откинули его в сторону, отчего парень еле удержал равновесие, тихо охнув. От такого резкого движения тьма застила глаза, едко посмеиваясь над пострадавшим и лишь мешая увидеть спасительный свет пусть уже и надоевшей, но родной улицы. Парень крепко зажал уши и с силой потянул на себя градиентную прядь. будто надеясь выдавить, прогнать противный звон из ушей, не дающий подняться с каменной плитки. Боль отрезвляет, это он запомнил надолго. Конечности, будто чьи-то чужие, не свои, слушались очень плохо, отзываясь лишь болезненным покалыванием и точками тока. Наконец собрав обрывки сил и подобрав распластавшееся тело, он поднялся в автобус, пошатываясь и держась буквально за всё, что попадалось на глаза.       Акутагаву бесила собственная слабость, бесила до того, что иногда хотелось разбиться, желательно совсем, чтобы лишь доказать самому себе, что он хоть чего-то стоит, срывать голос и разбивать руки до крови. Но это было бы слишком глупо и безрассудно, и исходя из этого, оставалось хвататься за каждый шанс, который любезно забирала из-под носа жизнь. Примостившись у окна, он прильнул к прохладному прозрачному стеклу, шумно вздохнув и надев наушники, чтобы не слышать очередную перепалку бабулек, уже машущих палками и громко кричащих друг на друга. В такие моменты они напоминали шумных макак, отбирающих банан. Он поёжился – то ли от холода, то ли от мыслей. Криков и дома хватает.       Знакомые пейзажи мелькали кадрами диафильма: освещённая ледяным солнцем блинная, где он просиживал выходные, светлое здание неясного предназначения, но видимо очень важное, раз стоит вблизи центра города-деревни – так он мысленно называл своё место жительства, центральный парк, библиотека, шумные, торопящиеся по переходу группки людей, и, наконец, сияющий в лучах солнца памятник борцам революции, отливающий бронзой. Конечная. Будучи вытолкнутым гудящими людьми, Рюноске почти выпал из автобуса, отряхнулся резкими движениями и, хмыкнув, собирался пойти дальше, но и тут ему пожить спокойно не дали. Снова свалившись на запылённый тротуар, темноволосый раздражённо шикнул и, потерев ушибленный копчик, вонзил взгляд в новоиспечённого обидчика, который уже поднялся и виновато смотрел в землю, улыбаясь с долей неловкости. Он словно почувствовал, что его сейчас съедят с потрохами, и, сдувая каштановую, кажется, даже со слабой проседью чёлку, протянул руку Акутагаве и негромко выдавил:       - Ты ведь Акутагава Рюноске?       Подтянувшись на руках и слушая тихое хихиканье, больше напоминавшее мышиный писк, “экономика” похлопал руками, отряхивая их, и поднял на вопрошающего глаза цвета наждака, полные недоверия.       - Не находишь, что это странный способ познакомиться, чудик? – легко парировал парень, сильнее вгоняя незнакомца в ступор. Тот же, тяжело вздохнув и покрутив указательным пальцем в воздухе, крепко взял руку Акутагавы за запястье и повёл его вперёд. Когда Рюноске заглянул в его глаза, внутри пробежала волна страха: раухтопазовые глаза были полны решимости и готовности действовать. Рюноске боялся таких людей, хоть и хотел когда-нибудь стать похожим на одного из них. Но сейчас его обуял крепкий ужас, запечатал в свою клетку и нажал “выкл” на переключателе работы мозга, оставляя парня в безропотном подчинении. Последнее, что он смог расслышать перед тем, как совсем перестал соображать, было ярко весёлое:       -Пошли, тебя уже заждались.