Значимость

Обжигающая струя цвета эбенового дерева переливается, искрится на жгучем солнце, смешиваясь с ароматами специй и кружа голову похлеще крепленого вина. В этом запахе потеряли и обрели себя многие.

Шум.

Много шума было сегодня на базаре. Впрочем, как и всегда. Тучный торговец медовыми лепёшками с изюмом, что так любимы мальчишками-подмастерьями, шныряющими тут и там, вольготно расселся за низким прилавком. Скрюченная старушка, на подносе которой лежат удивительно непритязательные пучки мяты и шалфея пытается подольститься к лугалю Немруда. Рабы, навьюченные товарами, как ишаки. Впрочем, в долине Тигра и Евфрата за людей их никто не считает, они - такое же имущество, как и рыба, зажаренная на ужин. Их даже не казнят.

Немруд - северный город при границе с землями варваров, третий по величине в группе северного Тигра. Здесь абсолютно нормально, что жители знают очень немного людей: родня, близкие друзья и соседи, городской эн, лугаль, несколько коллег, с десяток священных блудниц Иштар, и лучшие торговцы всякой всячиной. Понятие о том, какой торговец лучший, конечно, сугубо субъективно, но мастерство Аханида признавали почти все. Его знали и чтили примерно так же, как эна и лугаля. Он был прекрасным семьянином, добрым, приятным, честным (на сколько вообще может быть честным успешный торговец) человеком, надёжным другом и законопослушным гражданином. Не завышал непомерно цены, а его обращение с кавахом, который он возил из Куша заставляло заворожённо всматриваться в плавные и изящные движения сухих рук, пену, пар и гущу такого волшебного, хоть и не широко признанного напитка, влюбляясь в эту магию аромата и исцеляясь одним желанием излить душу этому человеку. Некоторым это даже удаётся.

К большому сожалению многих, такая возможность выпадает далеко не каждому. Изредка постоянные клиенты удостаиваются возможности пройти вглубь палатки, испить кавах из лучшей чаши. Однако, в каждом правиле должно быть исключение, которое бы это правило подтверждало. Существовал человек, которому Аханид всегда был рад, которому всегда был открыт его дом. Никто из этих двоих не осознал момента, когда они так сблизились, но так или иначе, встречались торговец, которого знал весь город и неизвестный господин весьма и весьма часто. Их беседы нельзя было назвать регулярными, но проходили они очень похоже. Ранним утром, когда кар только начинал пробуждаться красивый, атлетически сложенный мужчина лет сорока подходил к торговке финиками, которая стояла через ряд от мастера дел кофейных и приобретал пять спелых плодов. Аханид научился замечать эту короткую встречу. Весь день вестей от этого человека не поступало, но вечером, когда людей почти не оставалось на улицах, ОН тихо входил в шатёр. Они пили кавах, ОН наслаждался зрелищем творца за работой, расспрашивал о детях и здоровье жены, Аханид отводил душу в общении с действительно интересным собеседником. У торговца сын поступил на обучение, окончил его и стал подмастерьем лучшего горшечника города, а торговец так и не узнал ничего о собеседнике, зная его при этом лучше, чем себя.

Однажды, после долгого отсутствия, уже почти переставший ждать, Аханид заприметил ЕГО, расплачивающегося за финики. Сухопарый, измождённый, но всё ещё внушающий доверие и распространяющий ауру силы. Чуть заметная улыбка тронула ЕГО губы, когда ОН почувствовал взгляд. О, какое предвкушение ощутил в эту минуту торговец. В тот день он увидел ЕГО ещё раз: заметил пристальное внимание, когда тот проходил мимо лавки в самый невыносимый час.

Больше встреча не повторилась.

Аханид разрывался внутри. Сейчас его не радовали ни прелести красавицы-жены, ни удачная сделка с торговым караваном из Куша.

Шли годы, он смирился, умерла родами жена, дети повзрослели и разъехались по Шумеру, иногда навещая старика-отца. Он не закрылся от мира: всегда считал, что нельзя избавляться от своей боли за счёт других, продолжал торговать и исцелять, но уже не было той магии в движениях. Дело, которое спасало его душу, причиняло теперь боль сильнее, чем огонь, ведь напоминало о том загадочном и безумно знакомом незнакомце. Ни с кем мужчина так и не смог (а может и не захотел) сблизиться, никому более не изливал душу вечерами, ни с кем не играл в двадцать квадратов.