Идея, революция, "Апокалипсис" и чай.

Начнём историю с момента того как некто Кириллов каким-то образом связался с главами революционных обществ и "центром" всех пятёрок в Америке, где проживал уже какое-то время как наёмный рабочий в ужаснейших условиях и бедности чтобы "испытать свой дух и попробовать на вкус жизнь американского рабочего". С ними он сразу разоткровенничался, показав своё помешательство во всей красе : рассказал и про теорию о том что он - человекобог, и про то что чтобы обрести свою божественную фору ему нужно умертвить себя без поводов, выразив тем самым своё своеволие. Дурачок им так приглянулся, что его посвятили в некоторые тайны общества и о некоторых движениях их агентов в России. Когда же разговор зашёл о его родине он неожиданно воодушевился, ведь хоть и был помешанным - но был и тонким психологом, хорошо читал людей и всегда знал о чём они заговорят наперёд. Алексей уже упоминал им что жизнь свою закончить хочет исключительно в России. После кратких переговоров эти важные люди решили что он может быть весьма полезен для их дел и на следующей же встрече после рассказа про планы на Россию ему предложили сделку - общество за своё счёт переправит его из Америки на родину, даст так же денег для проживания на первое время, за что он позже будет полезен, а именно умертвит себя только в определённое время и взяв на себя некоторые преступления, которые будут совершенны одной из пятёрок в будущем, тем самым отведёт от них подозрения и даст возможность беспрепятственно продолжать свою деятельность, так же на него будет назначен куратор - один из более доверенных агентов, сам создающий эти тайные пятёрки и распространитель идей, напрямую связанный с центром и получающим указания от интернационала. Кириллову был решительно всё равно что скажут о нём после смерти и за что будут осуждать, но сам он в злодеяниях участвовать не намерен. На том и порешили. Куратором же к нему назначили некого Петра Степановича, что был на тот момент в Петербурге, куда изначально и перенаправили Кириллова из Америки. Верховенский, конечно, согласился и восхитился "столь гениальной тактикой центральных", но сам был не в восторге от того что ему придётся следить за каким-то сумасшедшим. Но раз уж это так важно для дела и ему было оказано такое доверие - подвести никак нельзя-с. И вот в один день Пьер встречает с парохода того самого Алексея. Человека выше среднего роста (и соответственно выше самого Петра Степановича), с чёрными глазами без блеску и глуповато оглядывающегося, стоящего в указанном месте, чтобы не пришлось долго искать. Верховенский подошёл к нему спокойно и уверенно, с тенью неприязни на своём вечно улыбащимся какой-то злою улыбкою лице. – Кириллов, правильно? – Правильно. Вы, стало быть, Верховенский. Пьер протянул ему руку, в знак приветствия, на что тот оскорбительно убрал руки за спину и только оглядел своего куратора. Это был такой взгляд, как господа смотрят на недостойных бродяг, Кириллову сразу показалось что это человек поверхностный и недалёкий, "скудный" по всех смыслах. Верховенский же являлся жутким гордецом, но сдерживая себя убрал руку и с пламенем ярости в глазах улыбнулся ещё более искажённою улыбкою, даже как будто секундная судорога прошлась по его лицу. – Вы даже раздражения не умеете скрыть, какой же из вас лидер тайной сети? – Кириллов снисходительно улыбнулся и подхватил два небольших чемоданчика с земли – Но у нас ведь нет времени на то чтобы начинать тут ссору? Мне обещали что вы лично отведёте меня в положенные номера. – Да. Пойдёмте, нам ещё нужно нанять извозчика. – кинул Верховенский с раздражением и, не церемонясь, развернулся на пятках и зашагал вперёд. Пока они в абсолютном молчании шли до места где обыкновенно толпились извозчики чтобы увести людей с парохода, Алексей Нилыч подумал что не стоит так уж обижать этого Степановича, стоит как-то извиниться, но не прямо - прямо выйдет слишком глупо. Он дождался пока они сядут в бричку и несколько отъедут. Пёрт Степанович сразу, как уселся, отвернул от Алексея голову и уложил ладони на колени. "Обижается прямо как ребёнок" – подумал Нилыч и умильно улыбнулся, хотя сразу же убрал с лица эту улыбку и заговорил, сначала не глядя на того, к кому обращался – Пётр... – тот сразу повернул голову, но не к Алексею, а прямо, только косясь на обращающегося – У вас очень твёрдое и звучное имя, такое хара́ктерное. Вам подходит. Верховенский чуть смутился и слегка улыбнулся, но уже гораздо искреннее и повторил несколько раз про себя своё имя, убеждаясь в сказанном. Он всё ещё молчал, но обстановка явно разрядилась. По этому Кириллов взял на себя смелость продолжить. – А Алексей звучит довольно мягко, не находите? Если бы не буква "к" в середине... – Алесей? – Пётр Степанович улыбнулся шире, но спокойной улыбкою и повернулся к собеседнику. – Да. Они пару секунд смотрели друг на друга, потом как-то синхронно и скромно рассмеялись. Далее они ехали в весьма тихих и спокойных беседах "ни о чём" до самого дома где предстояло квартировать Кириллову. Позже Пётр Степанович всюду таскал за собой этого нового человека (на собрания местной пятёрки, на небольшие тайные вечера единомышленников, не входивших в пятёрку, но желавших служить "общему делу", даже захаживали они в дом где квартировали Ставрогин и Лебядкин. Первого Алексей Нилыч знал - его весь город N знал, откуда он и был родом. Петруша же лишь слышал о Николае Всеволодовиче, но проявлял к этой фигуре некий интерес). Так же, бывало, Кириллов иногда приглашал Пьера к себе на квартиру и они занимательно говорили, пили чай, иногда даже по пол ночи. Кириллов практически не спал - ещё с Америки у него начались небольшие приступы бессонницы, от переизбытка мыслей, которые с каждым разом становились всё затяжнее. Но он ими не волновался и не придавал особого значения. Бывало что Пётр Степанович заснёт уже во втором часу ночи, уложив руки и голову на стол за которым они сидели, а Алёша посмотрит на это, встанет на цыпочках, укроет его пледом а сам уляжется на кровать и смотрит всю ночь в потолок, задумавшись. Пьер после этого всегда на утро очень смущался, по-началу извинялся даже и старался как можно скорее сбежать, но без утренней чашки уже горячего чаю его никогда не выпускали. Так прошло несколько времени и Алексей начал замечать за Петром некоторые странности : в присутствии Кириллова всегда уверенный в себе Верховенский сжимался, но чаще смеялся с его шуток и вообще улыбался даже слишком нежно, поправлял волосы и в компаниях чаще смотрел именно на него, но старался отводить глаза если они встречались взглядами. Замечал это всё, кажется, один только Лёша, ну, и сам Верховенский, но только от части. Наконец Кириллову захотелось внести в это всё больше ясности, так что он пригласил Верховенского на чай сегодня вечером и сказал что он будет ждать его без чёткого времени - когда тому будет удобно, хоть ночью, Кириллов же всё равно не спит. И удалился. У Верховенского сильно забилось сердце, было какое-то предчувствие, в добавок Алексей коснулся его плеча перед уходом, прощаясь... Какой вздор!

***

Конечно, Верховенский пришёл, хоть и запозднился, но самовар был горячий. Его усадили напротив, налили им чаю и сразу предупредили что нужно поговорить. Начал Кириллов совсем не поэтично, без лишних вступлений. Заявил что замечает все вышеописанные детали, понимает что к чему и давно подозревал "пристрастия" Петра именно к мужчинам. Тот после такого заявления аж чаем поперхнулся. Алексей перепугался, вскочил с места и осторожно похлопал Петрушу по спине, помогая прокашляться. – Ну чего вы? Чего? Не донесу же я! Это глупо, и запрет это глупый... А теперь вы смущаетесь - не стоит, не хочу, чтобы вы смущались! Говорите со мной открыто, глядя в глаза. - сам он опустился перед Пьером на корточки, взяв его ладонь в свои руки. Тот перестал сжиматься, даже в глаза начал смотреть, правда краснея поминутно. Набрав в грудь воздуха, полуночник продолжил о том что Петра ни в коем случае не осуждает, но считает что это глупо - ведь он знает намерения Кириллова, кои он не изменит, даже если полюбит Петрушу всем своим существом без остатка. Им движет идея, которую он всё ещё не исполнил разве что из чувства благодарности и обещания тем людям, что помогли ему перебраться назад в Россию. Пётр Степанович смотрел ему в глаза, не перебивая и не отнимая руки, которую при своём монологе изредка поглаживал Кириллов большим пальцем. Наконец, он кончил, встал во весь рост и отпустил его руку. – Я сказал вам всё, что был обязан. Теперь же вы можете уйти сейчас, либо остаться. Вы мне не безразличны, Пётр Степанович, а потому предупреждены. - Расскажите мне о своей теории? О том, почему вам обязательно так нужно умертвить себя? – Вам правда сейчас это так интересно? Не лучше ли нам продолжить завтра? – Нет, я сегодня никуда более не тороплюсь и хочу слушать вас хоть до самого утра. – Вы до утра опять не вытерпите и заснёте. – Кириллов улыбнулся и сел уже на кровать – Хотите сесть со мной? Верховенский сел рядом, а после они долго говорили. Говорил правда более Кириллов, а второй всё слушал его, почти не перебивая. Алексей Нилыч рассказывал и о теории про счастье, и о том что все люди хороши, рассказывал почему обязательно должен уйти из жизни по своей воле, правда не как не мог объяснить почему он - бог. Потом рассказывал про Америку. Здесь уже осмелевший Верховенский уложил голову на его плечо, на что рассказчик, без промедлений, приобнял его одной рукой. Вскоре Пьер уснул, как и предсказывал "помешанный". Он вдруг с удивление ощутил, как ему легко стало, когда он выговорился и его тоже стало клонить в сон. Так они и уснули, а на столе стоял давно остывший чай.

***

Началась романтика. Верховенский почти поселился у Кириллова. Это были обычные, милые и тихие отношения, разве что за них полагалось лишение всех прав, состояния и ссылка в Сибирь. По этому полностью жить вместе они опасались, в обществе почти вовсе не соприкасались, а если Пьер и ночевал у Алексея - то очень тихо, чтобы и соседи ничего не заподозрили. Засыпал он преимущественно у Кириллова на груди, пока тот читал ему "Апокалипсис" и ещё что-то из этого же разряда. Книги Верховенский, правда, не любил, и любое чтение его очень утомляло, моментально действуя как колыбельная на маленьких детей. Пусть он ничего и не запоминал из книжки, кроме названия, она стала для него нечтом очень важным, этаким их символом, неотъемлемым атрибутом их отношений. Алексей Нилыч ему ещё много что рассказывал и читал иногда, только вот почти всё почему-то позабылось, Верховенский совсем ничего не мог вспомнить уже очень даже скоро. За то он помнит запах и вкус того чая, будто тот самый чай чем-то отличался от прочих... В один вечер Пётр Степанович вернулся домой чуть позже обыкновенного и в подавленном настроении. Он получил от центра письмо, указание на счёт Кириллова. Центр посчитал что развитие революционной пятёрки пока не так важно в Петербурге и в в других крупных городах России - начинать надо с малого, с провинций, с городишек отдалённых и не примечательных, оттуда уже продвигать влияние на большие города - сначала слухами, потом чем-то масштабнее, тем, что напишут в газетах. Так в умах закрепится мысль о беспорядках и хаосе и только потом, когда местное общество будет раздражено и горячо - пустить в ход местные пятёрки. По этому особо крупные безчинства и новую пятёрку нужно организовать в удобном места - это недалеко от места где вырос Пётр Степанович, и родной город Кириллова - N. Им нужно направиться туда в ближайшем времени и начать работу по плану, который будет выслан как только Верховенский отпишется о том что прибыл. Это письмо означало что если они пойдут дальше - назад уже не вернутся. Это означало что ему придётся совершить с той пятёркой нечто такое, что потрясёт местные умы. Значит, придётся скрываться и заметать следы для дальнейшей работы, а это значит что Кириллов должен будет совершить самоубийство после того как письменно возьмёт всю вину на себя, как и было им обещано. Войдя в квартиру, вместо ответа на приветствие Пьер протянул ему письмо. Кириллов прочитал его, потом поднял глаза и посмотрел на Петрушу. – Нам пора собираться? – Уедемте. Прошу вас, Алексей, уедемте! Давайте сбежим? Далеко, куда-то далеко за границу, в самый удалённый уголок Европы. Уедем туда и будем жить, только вы и я – он весь затрясся, губы задрожали, в глазах заблестели слёзы и он упал перед ним на колени, схватив за руку, как делал в детстве, когда упрашивал о чём-то тёток и нянек – пожалуйста, прошу вас, Кириллов, скроемся и ни одного следа за собой не оставим! Бросим все эти дурацкие идеи, и общества, и... И... Как только он запнулся, Кириллов воспользовался этим – Встань, встань сейчас же! – но в итоге сам опустился на колени рядом с ним – Так и знал... Тише, перестань плакать, прошу тебя - притянув к себе плачущего и поминутно вздрагивающего Верховенского, он стал гладить его по волосам и объяснять – я же говорил что не отступлюсь от своей идеи, говорил что уже всё решил, я говорил что как бы сильно не любил бы тебя мне всё равно придётся тебя оставить - я не могу иначе, понимаешь? Я никуда с тобой не поеду, я не откажусь от идеи и я ужасно виноват, но я предупреждал. Перестань... Ты всё ещё можешь уехать один, оставить всё это - я никогда тебя не выдам, я хочу чтобы ты был счастлив, Петь... – Нет, нет! Я без тебя никуда не поеду! Слышишь?! - с ним начиналась истерика - Не поеду! Сам себя здесь с тобой сгублю! Сам на себя же донесу! Са... – и ему пришлось заткнуть рот, иначе весь дом переполошит, а там полицию вызовут, а он в теперешнем состоянии и сопротивляться аресту не будет - сам на себя наговорит столько, что и до ссылки дойдёт. Просидели так, пока Верховенский не перестал вырываться и кричать что-то, потом его отпустили. Они сидели на полу, прижавшись друг к другу и молчали. Наконец заговорил Пьер. – Ты едешь? – Еду. – Даже не задумываешься? – Я давно всё обдумал - ещё в Америке купил дорогущий револьвер со всем набором для этого дела. – ... Тогда мне нет более надобности здесь оставаться. – он улыбнулся самою спокойною улыбкой и отстранился от Алексея. Если бы не его заплаканные глаза - можно было бы подумать что совсем ничего не произошло. Это был последний раз, когда он позволил себе показать свои настоящие эмоции. Потом он неестественно резко поднялся с пола. – Закройте за мной, Кириллов. Развернулся на пятках и вышел. Вернувшись к себе Верховенский долго думал. Сначала решил не ехать, остался в Петербурге со совей пятёркой, Ставрогиным и его компашкой. С Кирилловым даже не попрощался тогда. Хотя позже ему таки пришла записка от Алексея Нилыча о том где он поселился в родном городе, чтобы если что Петруша сразу знал где искать. Вскоре и Николай Всеволодович засобирался в Скворешники к маменьке. Пётр Степанович тогда уже совсем замуровал свои чувства и вспомнил про обязанности перед обществом - это сподвигло его поехать в город N со Ставрогиным.

***

Стук в калитку дома Филипповых – Кириллов! - стук продолжается настойчивее– Кириллов, отпирайте, это я! Калитка открывается, показывается человек выше среднего роста, с чёрными глазами без блеску. С лёгким удивление оглядывает Верховенского. – Приехали, значит? – тот лишь улыбается и чуть кивает в ответ.