Глупости

Хесус раздражённо фыркает, ему уже порядком надоели вечные дурацкие вопросы. Он снова выслушивает хуйню, которую про него пиздит Братишкин на своём стриме, и заявляет, что уже отписался от его канала, хотя не делал этого, и Вова легко может это проверить. Но Вова обижается и говорит, что вообще его отовсюду удалил. Это привычная затёртая до дыр схема, поругаться — помириться, наораться друг на друга через экран. Братишкин обижается страшно, ворчит, бурчит и не отвечает на сообщения, но ещё больше обижается, если сообщения ему не писать. Хесус наивно полагает, что вот в этот раз это навсегда, что они больше не будут мурыжить одно и то же. Они поговорили уже обо всём, у них друг к другу претензий столько, что обычные люди расходятся, наконец, поняв, что не подходят друг другу. Но они ебланы и всё у них по-уёбски выходит. Хесус отмахивается и забивает, он уже занёс руку над кнопкой выхода со сквада, но в последний момент ему становится похуй. Вова говорит, что ему похуй, пусть мол ливает, ему плевать, почти что правда в тот самый момент, когда он это произносит, но потом сидит весь на иголках, в ожидании сообщения в чате, ему ведь доложат тут же. Не докладывают, всё по-прежнему. Братишкин самоуверенно задирает нос, ему сейчас не до чужих обид, ведь нужно понимать шутки. Но снова не по себе, он токсичит и ворчит. — Вова, как же ты заебал! — злится Стинт, в кс ему вообще не всралось скандалить с тимейтами. — Ты либо хуйню перестань делать, либо спать иди, тебе пора. — Сорри, не знаю, что это за хуйня. — отвечает Вова и хлопает мышкой об стол, прицел по экрану скачет как ёбнутый. — Сука! — Ну, ёб твою мать, Вов! — вскрикивает Татьяна, которую Братишкин должен был прикрыть. Гиблое дело эта хуйня, Вова сдаётся, ему вообще не до этого, он бежит собирать вещи и едет домой. У двери проверяет время, как раз вовремя, третий час ночи, поэтому заходит едва ли не с ноги. — Вечер в хату! Я дома, солнышко. — сообщает Братишкин и скидывает пыльную обувь, почему-то никто не бежит встречать, хотя неудивительно. — Эй? Вова медленно идёт по квартире, заглядывает в стримерскую, где тихо и темно, на кухне выключен свет, в ванной пусто, как будто дома никого нет. Братишкин заходит в комнату и вздыхает, тут темно тоже, но бугор на краю постели видно в свете из коридора. Он стягивает уличные штаны и толстовку, бросая их на пол и забирается под одеяло, прижимается к тёплой спине, целуя парня в загривок и забирается ладонью ему под кофту. — Ты же не спишь. — заявляет Вова, гладит его по животу, тянется вперёд и целует за ухом. — Пошёл нахуй, Вов. — резко отвечает Хесус, вырываясь из объятий. — Ты злишься? — О, блять, нихуя догадливый. — Хес… — Я устал, дай мне поспать. — Нихуя ты не устал в три часа ночи, просто обиделся на меня. Что я такого сказал? — допытывается Братишкин. — Ты столько, блять, говоришь, что никто не успеет всё запомнить. Просто отъебись или я уйду спать на диван. — заявляет Хес и откидывает его руки, которые снова к нему подлезают. — Ну, Хес, прости, я не могу себя контролировать, всё время боюсь сказать что-то, что нас спалит. — Поэтому поносишь меня? Охуенно, Вов. — Хесус рывком садится и оборачивается, тут же попадая в ловушку, где этим блестящим несчастным глазам сопротивляться? — Зачем ты ко мне жмёшься, если я так изменился? Стал токсичным, злым, зацикленным? — Я… — Раздражаю тебя, отписался от меня? Ну так может и ключи от квартиры оставь и пиздуй нахуй? Братишкин поджимает губы и отводит взгляд, уткнувшись носом в подушку, а потом поворачивается к нему спиной и натягивает уголок одеяла до носа. Хесус выдыхает устало, хочет коснуться, но не решается, просто уходит. Вова лежит в темноте пару минут, затем встаёт, хватает подушку и шлёпает в гостиную. — Ты чего шароёбишься, придурок? — летит ему с кухни вопрос. Братишкин заглядывает на кухню и наблюдает, как Хес что-то ищет в холодильнике. — Я думал, ты на диван пошёл спать. — отвечает Вова, встаёт на носочки, стараясь рассмотреть, что там у него интересного. — Ещё чего? А ты поменяться решил? Иди сюда. — вдруг зовёт его Хес. Братишкин подходит настороженно словно бродячий кот и тихо охает, когда Хес его резко за руку тянет, он роняет свою подушку от неожиданности и утыкается носом ему в грудную клетку. — Дурак ебаный. — ворчит Хесус и поворачивается вместе с ним к тумбе. — Клубнику будешь? — О, круто, хочу. — Вова тянется за ярко-красной ягодкой и получает по рукам. — Эй! — Помыть нужно сначала. — А зачем тогда предлагаешь, если есть ещё нельзя? Хесус фыркает ему в макушку и, не выпуская парня из объятий, бросает пластиковый контейнер с клубникой в раковину и заливает его водой. — Ты меня прощаешь? — спрашивает Братишкин, укладывая голову ему на плечо. — Ты ведь извинился. Больше так не делай. — просит Хес, обвивая его руками сильнее. — Ладно, не буду. Хесус хороший, и добрый, и красивый, и… Эй! Хесус затыкает его, резко схватив за задницу, вжимает в столешницу и целует в шею, прикусывая мягкую кожу. Вова поверхностно вздыхает, откидывая голову назад, выгибается, теснее к нему прижимаясь, и хватается руками за тумбу. — Блять, если это наказание, то я косячить буду чаще. — сообщает Братишкин, запрыгивая на тумбу, и ударяется затылком об ящик. — Ай! Блять, больно. — Лошпед. — фыркает Хесус, с трудом сдерживая смех, наклоняет его сильнее вперёд и чмокает в затылок. — Ещё болит? — Да. — Вова обвивает его руками и ногами и тихо хнычет. — Вообще пиздец. — Ну-ну, сейчас пройдёт, детка. — Фу, блять. Хес отскакивает назад до того, как его оттолкнут и выключает воду в раковине. — Это ведь я тебя жалеть должен. Тебе чего-то не хватает, раз ты на хуйню обижаешься. — замечает Братишкин, качает коленками и неловко сжимает их пальцами, отводя взгляд. — Это не хуйня. — отвечает Хесус, моментально раздражаясь, и бросает упаковку с клубникой на металлическую поверхность сушилки. — И меня злит, что ты этого не понимаешь. Вова опускает голову, вздыхает тяжело, спрыгивает с тумбы и идёт прямиком к Хесу, сжимает его лицо в ладонях, ловя взгляд и вглядываясь в глаза. — Хес, раз тебе так важны слова, просто запомни самые важные. Я люблю тебя. — предельно серьёзно говорит Братишкин и тянется вверх, целуя его нежно в губы. — И важнее этих слов я ничего сказать не смогу. Хесус прижимается лбом к его лбу, трётся носом об нос и обвивает руками, прижимая к себе. Он этого дурака всегда прощает, какую бы хуйню тот не сделал. И похуй, что это глупо.