Между ними

      Пламя меж ними отдает горечью. Сожжено все до основания. Костер меж ними на костях отца. И Кэйа сгорает всякий раз, когда он натыкается на равнодушный взгляд Дилюка. Он приходит в его кафе, показывая всем ему, что он все еще верит в их хорошие отношения. И каждый раз сгорает от пустоты и раздражения замкнутых в его алых глазах. Пеплом осыпается, садясь в самый темный угол, наблюдая за ним издалека. В будние дни берет самый крепкий кофе с каплей спирта, а в субботу напивается полноценно, смотря, как между столиками бегают близняшки, как сильные руки взбалтывают очередной коктейль, как мягкой струей наливается в бокалы янтарная жидкость, как облаком ложится на кофе молочная пенка.       В будние дни он смеется, улыбается случайным людям, беседует с искрой. А в выходные полностью утопает в печали, наблюдая за Дилюком.       Он одержим — это факт. Он виноват — может быть. Он хочет вернуть все назад — сотни раз. Кэйа почти плачет, срывая голос в одинокой квартире, когда кафе закрывается. Каждое воскресенье он оставляет один и тот же цветок на своем месте. Каждое утро воскресенья он идет по пустым улочкам так, чтобы не зацепиться взглядом за машину Дилюка. Каждое утро понедельника Кэйа натягивает улыбку, выходя учебу, пересекаясь на поточных лекциях взглядом с Дилюком, машет ему и смеется с шуточек одногруппников. Каждое утро понедельника он старательно замазывает тональником синяки под глазами. Каждый вечер чертового буднего дня он работает над проектами, сдавая их в пятницу. А ночами сидит в кафе, следя, чтобы его причина не спать не упала от перенапряжения. Он знает, Дилюк работает без отдыха, отдавая всего себя бизнесу и учебе.       Кэйа одержим попытками казаться нормальным. Кэйа старается — правда. Но он уже не может. Теряет себя в этих попытках. Уже больше пяти лет. Он не вывозит, пересекаясь слишком часто с ним, выжигая себя самостоятельно. Ему бы отдалиться, перестать изводить и себя и их друзей, видящих, как мучаются оба.       И он не выдерживает. Срывается в одну из ночей, садится не на свое место, в угол заведения, а за барную стойку. Смотрит в алые глаза пристально, почти обиженно. Он действительно пытался.        — Я уезжаю завтра. Так что на парах не пересечемся. — лицо не меняется, однако тело напрягается. — И, думаю, вообще уже не пересечемся.       Кэйа и правда пытался. Но ему надоело стучаться в стену. Надоело просить открыть там, где давно вход был замурован.        — Я устал, Дилюк. — разум затуманен алкоголем. Что ж, он имеет полное право в последний раз переборщить. — Прощай.        На барную стойку опускается цветок и подаренное когда-то кольцо. Слишком маленькое сейчас чтобы быть надетым на палец, слишком значимое, чтобы быть вот так выброшенным, а потому оставляется на цепочке. Дилюк молчит, сжимает стакан с такой силой, что тот хрустит и разбивается. Дверь закрывается в последний раз — Кэйа дождался конца смены, в задумчивости выпивая весь вечер.       — Куда он уехал? — Дилюк смотрит в глаза Альбедо, единственного, кто мог быть близок к Кэйе настолько, чтобы знать все.        — Не думаю, что тебе, — небо в глазах холодное, без сияния в миги фанатизма от искусства и экспериментов, — стоит знать это, Дилюк. — он выдыхает, замечая, как парень напрягается, отводит взгляд, впивается короткими ногтями в ладони. — Он настрадался за эти года, даже с учетом времени нашего с ним знакомства.        — Я не готов отпускать. — голос хриплый, признаваться тяжело даже самому себе.        — А где ты был раньше, Дилюк? — Альбедо скучающе отходит в сторону, возвращаясь к последней своей работе, кисть замирает над холстом. — Где ты был, когда он срывал голос в своей квартире, когда приходил на могилу вашего отца не в дни его смерти, а позже, чтобы не застать тебя и твое равнодушие? — фразы режут изнутри. — Где ты был, Дилюк? Не наигрался?        Он уходит ни с чем. Альбедо прав, ему не стоит пытаться, слишком много ошибок с его стороны было. Слишком долго он оставался каменной стеной внешне, внутренне сгорая от попыток заговорить, замирая всякий раз, когда он ловил взгляд виноватых глаз, когда видел печаль и тоску в них. Слова застревали. И единственное, на что он был способен, на что ему хватало сил, это разрешать сидеть и после «закрытия», делать не по рецепту, а как нравилось лишь ему, с едва заметной сладостью, чтобы не уходить в пучины тяжелых раздумий. Он действительно потерял все, когда закрылся в себе, когда перестал отвечать на звонки и сообщения, когда заперся в квартире.        Между ними пепел остывшего трупа, между ними пропасть из недопонимания и гордости.       Дилюк едет к себе, возвращается в родной город, в родительский дом. И удивляется, когда на утесе замечает сидящую фигуру человека. Кэйа не уходил далеко, не исчезал. Хоть и попытался, но оставил нить — только дерни. И Дилюк ухватился за возможность. Выскочил из машины и стал бежать наверх, спотыкаясь, поднимаясь, лишь бы не потерять вновь.       Кэйа смотрит на этот дом в последний раз, впитывает в себя образ далекого детства и нервно оглядывается, когда замечает знакомый автомобиль: он не мог приехать сюда, не сейчас. И видит, видит запыхавшегося Дилюка, видит его растрепанные красные волосы, видит блеск в глазах и гримасу отчаяния. Кажется, это был первый раз спустя столько лет, когда Кэйа видел слезы Дилюка. Он стоял непоколебимой фигурой, по его щекам текли слезы то ли облегчения, то ли боли. Кэйа не понимал, зачем он пришел сейчас, зачем вообще поехал сюда.       — Я прошу прощения, Кэйа. — голос тяжелый, прерывистый, ком в горле не дает сказать ничего нормально. Он сорвался сюда как подросток, а теперь стоит и плачет, смотря на удивленное лицо дорогого человека. — Прости, что был таким идиотом.       Внутри он смеется, дергается от своего имени, произнесенного впервые за пять лет. В груди все переворачивается, когда Дилюк падает на колени, когда не может держать себя больше. Ему бы уйти, ему бы оставить позади этого парня, оставить позади всю историю с ним, как воспоминания. Но он плачет. Спустя столько времени он смог. Какими же жалкими они сейчас выглядят.       Кэйа поднимается, растерянно обнимает Дилюка и обнимает. Сначала легко, чувствуя дрожь тела, потом крепче, когда его стискивают в ответные объятия. Дилюк пахнет костром, Кэйа пахнет изморозью.       Меж ними тлеющие угли.