С мятным послевкусием

○ ○ ○

      Стоя на импровизированной поляне среди картонных цветов и поглаживая по макушке, выпучившего оленьи глаза, Хисына, Чонвон искренне не понимал: какого чёрта Белоснежку играет он, а не Сону? У которого кожа белее, волосы чернее, губы и в самом деле алые, сердечком сложенные. С их преподавателем по литературе, конечно, не поспоришь (Чонвон пытался), но это же такой сюр… Как и то, что Хисын, которого Чонвон всё ещё зачем-то гладит меж плюшевых ушек, — внезапно олень. И ладно, здесь хотя бы подходящая внешность. Огромные глаза, распахнутые и смотрящие тебе в душу, личико сама невинность и Бэмби оживший в реальности, тело тощее и долговязое. Но Чонвон и Белоснежка — это в какие ворота вообще? Они же не перезапуск Русалочки с темнокожей актрисой тут ставят на школьной сцене? И это по-прежнему пол беды. Потому, что, когда далее по сюжету Чонвон «кусает» отравленное его мачехой яблоко и падает на всё ту же импровизированную из зелёных пледов поляну, — его не спасают семь гномов. Хотя было бы забавно пригласить младшеклассников, Чонвон даже пытался представить, это, но... Его спасает чёртов принц. И вот тут Чонвон тоже не совсем понимает: почему первоклашки для гномов — слишком маленькие, а младший на год Рики за принца сошёл, как влитой? Он хмурится, падая «без сознания» и дожёвывая злосчастный кусок яблока, пока тот самый принц крутится вокруг с плюшевым конём меж длинных ног. Чонвон фыркает. И у кого только такую игрушку спёрли? И, пока никто не видит, кусает оказавшееся весьма вкусным яблоко ещё разок. А что? Пока он лежит в ожидании спасения, прикрытый мечущимся по сцене Рики и подвывающим грустно Хисыном. Улавливая момент, Чонвон смотрит со своего «умирального места» на Рики. Точнее, на его спину и кое-что интересное ниже. Ладно, возможно, интересно там всё, и Чонвон даже хмыкает, вздёргивая брови. Не то, чтобы он хоть раз засматривался на физкультуре на одноклассников, но всё же…хочешь не хочешь, а пока играешь в волейбол, но смотришь по сторонам. Отмечаешь чужие фигуры в коротких шортах, сравниваешь со своей. И вот вообще не думаешь, что у кого-то, пусть и на год всего младше, будет фигура настолько неплохая. Ему, конечно, кроме длиннющих ног и подкаченной задницы, о спасибо богами придумавшим скинни, не очень что-то видно, но и так сойдёт. На всё остальное он ещё насмотрится за неделю репетиций. Пока его вполне устраивает и такой в…       — Чонвон, у Белоснежки не могут быть открытыми глаза! — слышит он крик преподавателя. И те самые глаза закатывает, сглатывая остатки пережёванного яблока.       — Вы видели вообще, как умирают от отравления? — хмыкает он, встречая открыто недовольный чужой взгляд. — А я видел сто раз в сериалах. И поверьте, люди бьются в агонии, хватаются за всё вокруг и уж точно не умирают красиво разложенными посреди цветочной поляны с видом моделей на обложке журнала.       — Ну так и мы не в Голливуде! Закрой глаза тебе говорят. И прекрати трескать яблоко, у нас не так много реквизита. Чонвон вздыхает и дразнится, когда преподаватель отворачивается, чтобы поругаться на кого-то ещё. Но глаза закрыть не торопится. Его отвлекает басовитый смешок сверху. На который ему приходится отвлечься, переводя взгляд с (о, привет) длинных ног на…о, вау, лицо его «принца».       — Привет, — поигрывает тот бровями под волнистой чёрной чёлкой. Окей, возможно, в данную секунду, лёжа практически у чужих ног, Чонвон совершенно не против быть Белоснежкой. И что принц его — немного младше. Вообще не против.       — Привет, — бросает он пересохшими губами, что тут же облизывает. Вот же дурацкое яблоко, теперь ему безудержно хочется пить… А ещё хочется поскорее концовку этой хреновой пьесы, постановки? Что они вообще там играют? Чонвон так неожиданно обо всём забыл, потому что, закрыв глаза, понял, что видится ему лишь лицо Рики. И губы, которые ему придётся в самом конце поцеловать. А они вообще...а кстати почему, этого не обсуждали? А почему они…       — Чонвон! Он распахивает глаза на крик и поворачивает голову к преподавателю, всё ещё слыша в ушах шум.       — Ты должен был сейчас уйти за сцену и лечь в гроб. Удивительно, но его это нисколько не пугает сейчас. В гроб. Это он да, это он пожалуйста. Потому, что как так вышло, что они пришли на первую репетицию, будучи друг с другом не знакомыми? Ах да, кажется, он припоминает. Он слышал сквозь песню в наушниках, что их «принц» опоздает. Как и ещё половина состава. А почему он и сам до этого не узнал, как выглядит Рики, когда только увидел в списке его имя и класс? Ах, возможно потому, что Чонвон думал, что в последнем отборе не пройдёт и сам, а потом стало как-то так параллельно… В любом случае, в гроб было неплохой идеей. Чонвон даже почувствовал себя в нём уютно. Нет, в самом деле, какого чёрта эта штука такая удобная? Мягкая подушка, бархатная обивка…       — Это что такое? — едва не визжит он, когда слышит слабый стук, а, открывая глаза, видит над собой прозрачную крышку.       — Как в Белоснежке, — пожимает плечами Хисын. — Мистер Ким так сказал.       — К чёрту! Я же задохнусь! — в ужасе вопит Чонвон. Но не дёргается. Его уже сковало? Парализовал страх? Всё так плохо?.. Нет, просто теперь ясно почему Чонвон прошёл отбор. Такая актриса в нём не умерла. А вот Белоснежка в его лице, вообще-то, должна была.       — Тут есть дырки, — стучит по крышке Хисын. — Представь себя пирожным на витрине. Чонвон хмурится, потому что Хисын, деловито поправляя плюшевые рожки, уходит, оставляя его визуализировать. Он пирожное. Возможно, это сработает. Он пирожное. Сливочное. С вишней. Ох да, точно. Такое, отчасти горьковатое, но со сладким кремом, терпкой пропиткой и вишнёвой прослойкой, нежное и слегка воздушное… Стук по крышке выбивает его из приятных мыслей. Он тут вообще-то представлял себя пирожным.       — Вот ещё, — Хисын, приподняв прозрачную крышку, суёт ему в ладонь какую-то капсулу.       — А, то есть, мы и правда ставим какую-то наркоманию, вместо Белоснежки, да? Мало нам гейского состава, теперь ещё и таблетки…       — Это кровь, — невпечатлённо смотрит Хисын.       — У Белоснежки не было никакой крови.       — Мистер Ким сказал, что так драматичнее.       — А сам он тут полежать не хочет?       — Он лежал. Когда сам школьником был. Ты его рассказ на представлении не слушал, да? Хисын даже ответ не ждёт. Рукой машет, крышкой хлопает и уходит. Предатель. Настоящие олени Белоснежку в лесу поддерживали. А этот? Позёр какой-то, а не благородное животное. Чонвон крутит в пальцах капсулку, наполненную чем-то действительно похожим на кровь.       — Прелесть какая. Но он пироженка. Теперь, кажется, действительно с горьковатой вишнёвой прослойкой. Он помещает капсулку меж зубов и вздыхает. Хисын, воистину олень, даже не сказал, как это выглядеть должно. Стекать? Испачкать губы? Передаться в поцелуе Рики? Так это как же он его целовать должен? Нет, он, конечно, может и вполне не против так поцеловать (пусть и впервые в жизни), что любые Белоснежки с принцами позавидуют, но было ли такое прописано в сценарии? Чонвон его, конечно, не учил (бросьте, сюжет Белоснежки знают все), но он всё же не припомнит там сцен восемнадцать плюс под конец. Хотя, постойте, геев по сути в оригинале тоже не было. И крови… Декорации с лесом отодвигаются, освещая его «хрустальный» гроб, и Чонвон жмурится крепко, случайно раскусывая капсулку. Чертыхаясь мысленно, когда тень принца нависает над ним, а в ушах застревает басовитый голос и проклятущее:       — Только поцелуй разбудит тебя… Чонвон бы согласно замычал, потянулся всем собой, как только открылась крышка и, возможно, пока преподаватель не видит, даже схватил Рики за грудки и подтащил поближе. Но он совсем немного занят тем, что осколки сахарные застревают в горле, как и чёртова кровь, оказывающаяся какой-то малоприятной мятной жижицей, как сироп от кашля. И, если сиропы от кашля Чонвон в детстве любил и втихую крал из ящичка в кухне, то вот это месиво стекающее в гортань с таящими потихоньку крупицами капсулки — сущий ад. Как итог: вместо романтичного завершения Белоснежки и целомудренного принцьего поцелуя, Чонвон закашливается прямо в красивое пухлогубое лицо, резко садясь в гробу и вдобавок сталкиваясь до лютой боли и пресловутых звёздочек лбами.       — Чонвон! — орёт в очередной раз мистер Ким. Но Чонвону-то что? У него звон колокольный в ушах, звёзды вокруг и настоящая смерть перед глазами маячит, а не сказочная. Он в самом деле думает, что задыхается, пальцами перепачканными частично в «кровавой» жиже хватаясь за плечо Рики и прощаясь с бренным миром, едва поживши свои восемнадцать. Принц его правда, не то тоже отбитый на голову, не то решивший изменить сюжет в корне (ну раз пошла такая пьянка), бесцеремонно хватает Чонвона за лицо и впечатывается своими губёшками в чужие. А может подумал, что раз ему в лицо раскашлялись, то можно уже и считать, что нормально познакомились? Не то, чтобы Чонвон против. Но он задушено вдыхает воздух изо рта своего принца и отвечает на поцелуй, ну раз уж так повезло. Смотрит правда, как испуганная кошка во все глаза. Но не отталкивает. Понимает разве что, что капсулка сахарная всё же растаяла и утекла с остатками мятной «крови» по горлу вниз, оставляя неприятное тянущее и немеющее ощущение в пищеводе и по всему языку. И смерть ему не грозит больше, и не задыхается он в ужасе. Возможно немного от наглости Рики, но и это простить можно. Он всё-таки ему тоже не ручку в знакомстве протянул, а закашлял кровью. Поцелуй их внезапный, и вообще-то первый и бессовестно украденный, но с этим они разберутся попозже, прерывается из-за очередного крика преподавателя. За спиной Рики тот негодует о вконец испорченной постановке, которую и начать не успели. О том, что говорили ему — не вписываться в гейское дерьмо, но разве ж он мог отказать, когда сам в таком участвовал лет двадцать назад? Чонвон слышит его плохо. И не потому, что уши заложило от ощущения мягких губ на его, ну потому что правда первый поцелуй, его нельзя осуждать. Но и потому, что низкое и завораживающее:       — Кажется, я спас тебя, хён. Ты мне должен. И ухмылочка такая сладкая и хитрюжная на забрызганном искусственной кровью лице. И руки тёплые всё ещё держащие его лицо. Как он может отказать, в самом деле?       — Надеюсь, не жизнь, — серьёзно кивает он, как может только в таком положении.       — Пока что — свидание, — игриво вздёргивает бровь Рики. И, да. Если это значит, что Чонвон снова сможет разыграть удушье, а его поцелуют и позволят покопошиться пальцами в пушистых чёрных кудрях — он очень даже «за». И Белоснежкой быть для такого принца — да, пожалуйста. Хоть каждый день. Или ночь.