Сдавайся

— Сдавайся, грязнокровка. Услышав эту фразу от противника, Гермиона замерла. Ее рука рефлекторно взмахнула палочкой, тем самым отразив залп магии, но память предательски показывала картинки, не совсем походящие для воспоминаний во время битвы. Девушка взглянула на нападающего и, поддавшись ярости, наслала на него Круцио, которое разбилось о стену не достигнув цели, потому что чертов Люциус Малфой успел увернуться. Она хотела причинить ему столько боли, сколько за всю жизнь чувствовал его сын из-за него, хотела наслать на него все известные проклятия. Но подступающие Пожиратели, которые были явно не на ее стороне, вряд ли бы позволили ей осуществить планы. Гермиона отступила дальше в коридор, чуть не споткнувшись об обугленный край гобелена, который раньше висел на стене. Она прекрасно знала где она, ведь на том куске полотна, до которого не дошел огонь, можно было разглядеть инициалы. Две буквы, обведенные сердечком, выжженные на ткани магическими чернилами, хотя Грейнджер была против такого кощунственного обращения с древним гобеленом. Слеза покатилась по щеке, смывая кровь с пылью, но ни капельки не ослабляя боль. Девушка наколдовала щит, но не надеялась, что он ее спасет, ведь даже Гермионе Грейнджер не под силу одолеть четырех взрослых волшебников, превосходящих ее по силе и знаниям темных проклятий. Она поняла, что скорее всего не выйдет из этой схватки живой, ведь основная битва была в другой части замка и никого, кроме Пожирателей, поблизости не было. Гермиона взглянула в глаза, такие похожие, но не те, и удивилась, увидев в них что-то кроме привычной ненависти. Серые радужки блестели от слез. Она непонимающе нахмурилась, но уже через несколько секунд гриффиндорка поняла причину такого нетипичного для аристократа поведения. Люциус вышел вперед и подошел к ней почти вплотную. — Ты убила его, — слова, произнесенные сорванным голосом, полоснули по сердцу. Легкие будто перестали выполнять свою функцию, ведь она не могла сделать и вдоха. Древко выпало из расслабленных пальцев, когда по лицу потекли слезы от осознания сказанного. Малфой лишь запустил в нее оглушающее заклинание, что было необязательным, когда девушка потеряла равновесие и начала падать, понимая, что это конец. Ее даже не волновало то, что она скорее всего сейчас умрет. Умрет не от проклятия — от трех слов, что оставили открытые раны, из которых стремительно вытекал весь смысл ее жизни. Гермиона упала на каменную плитку, больно ударившись затылком и, кажется, разбив голову, потому что сразу же почувствовала что-то теплое, стекающее по шее. Голова закружилась, а гриффиндорка лихорадочно вспоминала все то, что так боялась забыть. То, что теперь было неважно. В глазах потемнело. В своем воображении Грейнджер усмехнулась над иронией, которая была, наверное, любимым литературным приемом судьбы. Потому что смерть от рук отца любимого человека — определенно то, над чем можно посмеяться сценаристам ее жизни.